10 ноября 1941 года

11 дней пути. Едем теперь быстрее. Ночью проехали Пензу. Направляемся к Кузнецку и Куйбышеву. Можно считать Куйбышев решительным этапом нашего пути. Куйбышев и Чкалов. Говорил с Кочетковым об азиатских перспективах. Он не хочет устраиваться в Ашхабаде из-за сильной жары, которая стоит три летних месяца: июнь, июль и август. Зато он говорит, что я отлично мог бы там устроиться, что он мне в этом поможет. Но как же я могу жить один? (В Ташкенте Муру придётся овладеть этим печальным уме­ни­ем…) Я не рассчитываю ни на Митю, ни на Насоновых (дядя и ба­буш­ка Дмитрия Сеземана). Конечно, я бы хотел устроиться в Аш­ха­ба­де, из-за Мити. Но может ли быть так, что Кочетков, зная о том, как меня влечет в Ашхабад, толкает меня там устроиться, боясь, что ему иначе надо будет кормить лишнего человека? Как говорят рус­ские, нужно держать ухо востро. Положение Кочеткова пред­став­ля­ет­ся следующим образом: он, по своим делам, связан с Ашхабадом, но он не хочет там жить из-за пресловутых летних месяцев. Поэтому он хотел бы жить в месте менее… тропическом и ездить в Ашхабад время от времени. Но я-то тут при чем, во всем этом? Как я буду жить один в Ашхабаде, даже если допустить возможность найти там жилье? (…) По существу, я отлично знаю, что еду в Азию исклю­чи­те­ль­но из-за Мити. Если бы Митя был в Москве, я никогда, никогда в жизни из Москвы бы не уехал.(Он говорит о чувствах, забывая в эту минуту, что окончательно толкнули его в путь соображения об опасности житья в Москве без прописки.) Но раз он в Ашхабаде, ясно, что я его там разыщу. Мы ведь действительно слишком свя­за­ны своими вкусами, прошлым, желаниями, чтобы так разлучаться.

Но все же определять выбор моего места жительства будет не Митька, а практические соображения: возможности жилья, под­ра­ба­тывания. Правда, Кочетков говорит об Ашхабаде именно в этом смысле (…) С другой стороны, конечно, я не могу насиловать воли Ко­четкова: не хочет, не надо.

Собственно говоря, нужно бы «выяс­нить отношения», как говорят русские. Хочет ли Кочетков устроиться вместе со мной или хочет «кинуть» меня одного в Ашхабаде?…

Какая замечательная книга «Богатые кварталы»! Это ве­ли­кое произведение отличается точностью наблюдений, хорошим фран­цузским остроумием; стиль совсем свободный, не то что не­которые скованные, как «в корсете», книги, которые бывают во Франции. Конечно, мешает некоторый «гошизм» <левацкие настрое­ния>, и теперь это кажется особенно смешным. А что, по существу, в глубине означал этот вопрос социализма до войны 14-18 г.? А ком­мунисты до войны 39-40? В общей сложности, все это были жалкие типы. Ни первые, ни вторые даже не умудрились предотвратить войну.

Когда я жил в Париже, я был откровенно коммунистом. Я бывал на сотнях митингов, часто участвовал в демонстрациях… Конечно, это было очень симпатично и впечатляло, тогда верили в победу народа… В конце концов во Франции их смирили, ком­му­нис­тов-то. Конечно, если они вновь поднимут голову и начнут такой беспорядок, что все пойдет вверх дном, тогда… Но я не думаю. В России они сумели сделать революцию, к чему же это их привело? Они чуть было не проиграли войну, в этой несчастной русской стра­не допустили беспорядок и невообразимую грязь. Маркс рассмат­ривал возможность всеобщей революции, он никогда не говорил о социализме в одной стране; вот и сделали этот социализм в одной стране, и я совсем не представляю, как он будет продолжаться после войны. Я почти уверен, что «опыт», даже в случае победы над Германией, окончательно провалится. Он приносит всем слишком много несчастья. В чем? Да посмотрите на деревню. Как и до революции, народ глупый, грязный, малокультурный (абсолютно бескультурный, по правде говоря). Противная страна. А все-таки надо будет как-то в ней устроиться. Конечно, советские столицы хороши, но это не может компенсировать все остальное. Коммунизм, да… Многие на нем обожглись: Андре Жид, Хемингуэй, Дос Пассос бы­ли к коммунистам очень близки. Потом они, по разным причинам, разочаровались… Сам я тоже, да еще как! Стоим среди поля, вот уже часа 3-4. Почти полдень. Из окон вид на противную снежную насыпь (…) моя цель в данный момент увидеть Митю, с ним возоб­но­вить наше интеллектуальное товарищество, которое мне так нужно.

Кроме того, это все же ведь мой единственный друг, на весь Союз.