17 ноября

В нашем вагоне едут какие-то курьёзные карикатуры: например, сорокалетняя горе-драматургша, в штанах и полусапогах, которая носится повсюду со своей, по-видимому, единственной пьесой, давая всюду и всем её читать и quetant les conseils (прося советы). Какая проституция творчества!

Мanque de tact, de discretion, le plus absolu (отсутствие такта, деликатности, самое абсолютное) Ещё карикатура: закоснелый теоретик литературы, плохой писатель и rate (неудачник), хвастливый фанатик Криницкий. Молодой, совершенно неграмотный критик Макаров: небритый спекулянт, risee de tout le wagon (посмешище всего вагона), поминутно клянчащий что-нибудь у всех. Или, например, сёстры Зорьки, мещанки с золотыми зубами, думающие только о готовке. Единственные «люди»: Державин и Кочетков. Когда же наконец мы поедем?

Прочитав в его письмах несколько подобных зарисовок, Аля будет критиковать младшего брата за восприятие людей под та-ким – обострённо сатирическим – углом зрения. Она напишет Муру, что ему не хватает в отношениях с людьми простой душевной теплоты(сама Аля умела общаться с самыми разными людьми очень естественно и просто и этим притягивала к себе), и что в этом причина его одиночества, от которого он сам же и страдает. Мур будет возражать…Эта тема займёт большое место в их переписке. Но это случится позже. Пока что – поезд добрался наконец до Ташкента, и Мур обосновался там. С Ашхабадом у него по многим причинам не получилось…

Советская интеллигенция, невольно в большом количестве собравшаяся в Ташкенте в годы войны, – тоже (как и большинство вагонных попутчиков), за редкими исключениями, не вызвала, мягко говоря, его восторга…