22 августа 1941 года

Положение наше продолжает оставаться совершенно бес­про­светным. Вчера переехали из общежития в комнату, предназ­на­чен­ную нам горсоветом. Эта комната – малюсенькая комнатушка, помещается в домике на окраине города (…) Теперь нужно совер­шен­но ясно, чтобы мать поехала одна, без вещей, в Чистополь со Струцовской. Она там все разузнает насчет прописки, работы, ком­наты. Если же ей не удастся там устроиться, то пусть она поста­ра­ется как-нибудь устроить меня туда учиться (в интернат, как-нибудь).

Это – один из самых страшных поворотов его настрое­ния и мыслей! – Ни мысли о матери – «а с ней что будет?»

Мне в Елабуге совершенно нечего делать. Если даже Си­корс­кий и наладит работу клуба, в чем сильно сомневаюсь, то вряд ли мой оклад – за культурно-оформительную работу в клубе – будет удовлетворителен. Да и будет ли он вообще? Я был в горсовете, рай­совете, РОНО.В библиотеках работы нет. В газете принимаются только стихи и рассказы для литстранички, а карикатуры не прини­ма­ются – фотографии, рисунки и т.д. присылаются из Казани. Посо­ве­товали сотрудничать в казанском «Крокодиле». Спасибо за глупый совет. Подумываю об «Окнах ТАСС», но для этого нужно говорить в райкоме партии – волынка. Очевидно, серьезной работы не будет впредь до клубной работы – какой? Я мог бы там организовать «дос­ку сатиры». Но все это очень шатко. Вчера был в городском саду, в котором помещается летнее помещение клуба. Городской сад к ве­че­ру набивается всяким хулиганьем, хулиганами и б… Оставив «дру­гую» Соколовскому, я просто ушел, не оглядываясь, к себе «домой». Нужно сказать, что я разочаровался и в Соколовском, и в Сикорском (…) Сикорский, хотя и силен физически, но – дегенерат. Он ничего не понимает в литературе, особенно в поэзии. Он – неуравно­ве­шен­ный человек. Как таковой он очень самоуверен. Он некультурен. Разгрызлись мы с ним в вопросе о французской поэзии и лите­ра­ту­ре. Он считает Беранже лучшим французским поэтом. Ромена Рол­ла­на – лучшим прозаиком, «Кола Брюньон» – великим произведе­ни­ем и т.д. Идиот! Я ему прямо сказал, что нечего ему лезть во фран­цузскую литературу со своим мнением, когда он языка не знает, не знает ни Бодлера, ни Верлена, ни Валери, ни Маллармэ. У Сикорс­кого – никакого вкуса. Он груб в разговоре, кричит – именно выкри­ки­вает – свои убеждения. Нечего ему соваться во Францию. Он гово­рит, что любит Францию д’Артаньяна, Беранже и т.д. Я ему ответил, что он любит несуществующую Францию. У него есть претензии на философию. Он пытается синтезировать Ницше с Марксом и раз­ви­вает какие-то глупые теории об «интеллектуальных классах» в ком­му­низме. Чтобы меня уязвить, видя, что в интеллектуальном отношении я выше его, и зная – и завидуя – что я был во Франции, Си­корский всячески ругает Францию, французов, всячески старается этим меня уколоть, уязвить. Тем более его бесит мое хладнокровие и ирония. В одном только отношении Сикорский интересен. Он – мо­дель человека, отошедшего от коммунизма, не пришедшего к капи­та­лизму и остановившегося на полдороге. Так же он и находится между Марксом и Ницше. Он двойственен и оттого мне противен – гибрид, причем гибрид, родители которого – уроды. Действительно, он обожает ругаться матом, обожает Вертинского, Иосифа Уткина. У Востока и Запада он взял все самое безвкусное и глупое. Он – по­ка­за­телен. Нет, в Елабуге жить – очень мрачно. Добро была бы рабо­та. В Чистополь я попасть непременно хочу. Надеюсь, что хоть меня там удастся как-нибудь устроить. Здесь – пропадать. Подумать толь­ко, в какой я сейчас глуши, как отдалился от Европы и культуры! В Елабуге грязно, люди – рожи. Вонь, скука, пьяные. Как я выберусь на поверхность? Вот отчего я хочу попасть в Чистополь – там, кажется мне, будет какая-то культурная компания: не одни Сикорские и Соколовские, как здесь…