Архив рубрики: Память

ПАМЯТИ ПОЭТОВ-ФРОНТОВИКОВ

Хотелось бы всех поимённо назвать,
Да отняли список, и негде узнать.

Анна Ахматова

Прославляю вас! Во имя чести
Племени, гонимого в веках
Мальчики, пропавшие без вести,
Мальчики, убитые в боях.

Маргарита Алигер

Анна Ахматова написала так в своём «Реквиеме» о людях, трагически исчезнувших в страшные тридцатые. Маргарита Алигер – о «еврейских мальчиках», пропавших в огне сражений Великой Отечественной. Их тоже (как и всех погибших в той долгой войне…) — до сих пор не удаётся «поимённо назвать» — так необозримо огромно их количество. И потому так важно,- пока ещё не поздно, пока живы люди, которых воспоминания о войне и воевавших кровно затрагивают, — чтобы каждый, кто может, назвал дорогие ему имена — и рассказал о людях, их носивших.

Я скажу о двух поэтах – фронтовиках. Павел Винтман – молодой поэт, погибший на фронте в 42 году. Это имя я впервые узнала в первой половине 60-х годов прошлого века (как всё ещё фантастично звучат для слуха помнящих то время эти прочно вошедшие в журналистский обиход слова!), прочитав

«Имена на поверке» — так назывался сборник впервые изданных стихов погибших на фронте молодых поэтов, так и не увидевших ни одной строки своей опубликованной. Это была первая на веку нашего поколения «возвращённая литература» — сейчас в общественном сознании этот термин прочно связан с писателями, запрещёнными во времена сталинской диктатуры и брежневского застоя и «вернувшимися» к нам в 90-е годы, но задолго до всего этого волнующим событием стало для нас то возвращение…

Было это в мои студенческие годы, и остро помню то волнение, с каким читали и перечитывали мы стихи из той книги. «Мы» – это и дети фронтовиков, и сами они – наши отцы – те, которым посчастливилось «вернуться назад». Эти «заклинающие» слова тогда только что родившейся песни Булата Окуджавы –

«…До свидания, мальчики! – Мальчики! Постарайтесь вернуться назад!» – были сказаны поэтом уже после войны, когда он знал, как многие не вернулись, но позднее мы начали потрясённо узнавать (и горькое «узнавание» это продолжается до сих пор…), что этот страшный мотив звучал и в самом начале войны – в стихах тех самых ушедших на фронт (многие – добровольцами) мальчиков…

Две трети из нас погибнут в начавшейся войне.
Вы поняли,
Вы запомнили,
а то я могу ясней!
Из трёх
сидящих в комнате
двоих убьют
на войне…

Готовность эта слышалась на многих страницах той книги, но особенно поразил меня этот мотив в стихах Павла Винтмана – может быть, потому, что в подборке его стихов сначала шли довоенные строки, полные такой наивной непосредственности и веры в жизнь («Ветер юности, ветер странствий! / Я люблю тебя, я люблю!/ Потому и готов я: «Здравствуй!/ Крикнуть каждому кораблю…»), что становилось страшно за юного поэта – зная, какие испытания ждут его в известном нам, но ещё неведомом ему будущем (таком скором…), нельзя было не ощутить всей меры хрупкости счастья, так доверчиво им воспеваемого – перед грозным временем… А ведь Павел Винтман воевал ещё в финскую:

Весенняя сорвала буря
Повестки серенький листок.
Забудет девушка, забудет, —
Уехал парень на Восток.

Друзья прощаются внезапно.
Сырая ночь. Вокзал. Вагон.
И это значит – снова Запад
Огнем и кровью обагрен.

Снег перестал и снова начал,
Напоминая седину.
Уехал сын. Уехал мальчик
В снега. На Север. На войну.

Да будет вечно перед нами,
Как данный в юности обет,
Год, полыхающий, как пламя,
Разлук, походов и побед.

то, во что так верили…Но финская война не могла вызвать в Павле Винтмане тех чувств, что Великая Отечественная.
В первые же после 22 июня 41 года дни эта книжная романтика навсегда уходит из стихов П. Винтмана (как и многих его сверстников), и звучат в них совсем иные ноты:

Война ворвалась в дом, как иногда окно
Само собой раскроется со стуком,
Наполнит дом дыханьем и испугом,
Сомнет гардин тугое полотно.

Как ливень на запыленном стекле
Чертит порой подобье светлых молний,
Так дух войны сухой тревогой полнит
Последний день почти что детских лет.

Винтман потрясённо увидел судьбу своего поколения в пронзительно трагическом свете:

Вчера был бой, и завтра будет бой.
(Святая цель оправдывает средства.)
Пусть скомкан мир прозрачно голубой,
Разбит покой, забыто детство.
И нам осталось – всюду и везде –
Бои, победы, вечный хмель азарта.
Вчера был день, и завтра будет день.
Мы – только ночь между вчера и завтра.

Когда я думаю о погибшем Павле Винтмане и о моём отце – Льве Кертмане, осенью 41-го чудом вышедшем из окружения, затем тяжело раненом и много месяцев пролежавшем в госпитале – невольно вспоминается пушкинское — на века вперёд сказанное: «Бывают странные сближения…». Оба они нежно любили свой Киев, из которого ушли на фронт,

…Дочь моя, поймёшь ли ты меня,
Ветерана зборовских сражений?

Тогда мне казалось, что – понимаю…Но чем дальше я живу, чем больше правды о войне открывается в последние годы, до которых не дожил мой отец, тем больше осознаю, как многого ещё не понимала тогда, как многого он мне не досказал, лишь порой коротко бросая в застолье 9-го мая, каждый год в нашем доме отмечавшегося, когда мои друзья произносили что-нибудь очень уж возвышенно романтическое: «Война, дети мои –это кровь и грязь!»

Но и это, наверное, тоже ещё не вся правда. (Папа очень любил стихи о войне Давида Самойлова…) Жизни не хватит, чтобы понять её всю. Но все мы – дети фронтовиков – каждый год встречаем этот день с той самой «радостью со слезами на глазах».

А с вдовой Павла Винтмана я встретилась ещё раз – через много лет после той первой встречи. Это было в Киеве, незадолго до её отъезда в Израиль. Галя уже уехала, а Зина с сестрой собирались в дорогу. Прощаясь, она подарила нам с мужем чудесную фотографию Павла, трогательно надписав: «Милым друзьям – Лине и Мише. На память о погибшем поэте, который вам – молодым – оказался близок. Ваша З.Н.С. – во время вашего пребывания в Киеве. 2 августа 90 года.» (Для женщины того поколения мы всё ещё оставались молодыми…).

И как хочется верить, что стихи тех мальчиков будут дороги ещё многим молодым людям следующих поколений.

Лина Кертман

ПОЭТ И ЕГО ПАЛАЧ

Пушкинские миры – это вселенная, в которой, похоже, нет каких бы то ни было случайностей, в которой полновластно парят некие могущественные, как бы «обобщающие» ее силы-законы, пока еще известные нам лишь отчасти. Сегодня, пожалуй, мы знаем только то, что в напряженном соответствии с этими еще во многом загадочными законами развертывается чуть ли не каждая пушкинская строка – и те, которые на слуху у «всей Руси великой», и те, которые остаются, преимущественно, в зоне цехового, профессионального внимания, в качестве достояния необходимо узкого круга специалистов, знатоков пушкинских черновиков и фрагментов…

Вместе с тем, действие этих законов, по-видимому, распространяется и на биографию поэта, на «Пушкина в жизни». Только такое действие неизмеримо сложнее расхожих представлений о «Пушкине-человеке», наивных мифов о нем, сочиненных простодушными мемуаристами и еще более простодушными биографами. Так давайте вглядимся хотя бы в хронологические рамки этой колоссальной жизни, многозначительно совпадающие с ответственейшими концами и началами национально-исторического процесса. Пушкин родился в последнем году «осьмнадцатого века», который является как бы гигантской лабораторией по интенсивнейшему опробованию и усвоению национальной культурой всех форм и смыслов, дотоле наработанных культурой всемирной – от тех или иных способов стихотворной техники в собственном смысле, от эпоса древнегреческого и древнеиндийского до мысли просвещенческой и раннеромантической. Все это едва ли не мгновенно отпечатывается в стремительно крепнущем сознании чудо-отрока, сознании, сказочным Гвидоном разламывающем и разрывающем все «обручи», положенные на него его временем, условиями этого времени.

Все мировое время от его библейской и античной древности до его возможного тока и хода в отдаленном будущем осело, сгустилось в пушкинском сознании. Пушкинское же отрочество также удивительно совпадает с богатырским отрочеством русской истории, с ее грандиозным выходом в 1812 году на арену истории всемирной и с последовав¬шим за тем взрывом в ней национального самосознания. Зенитом последнего становится пушкинский же зенит, в 30-е годы ясным и ровным светом освещающий едва ли не всю сумму общенациональных и общемировых проблем.

Кстати, согласно преданию, бытовавшее в Кавалергардском полку, Дантес расположил императора, наговорив кучу комплиментов портрету царицы, увиденному им в мастерской придворного живописца. Эпизод, совершенно «симметричный» комплименту «императорским» гортензиям! Биография Дантеса вообще насыщена некими однотипными «общими места¬ми» лести, лжи, интриганства. От Луи-Наполеона он едет… ко двору прусско-берлинскому, где получает самые лестные рекомендации для двора русского.

Пройдет что-то около полутора десятка лет, и в мае 1851 года Дантес уже в качестве тайного полномочного представителя принца Людовика-Наполеона, ставшего к тому времени как бы некоронованным королем умирающей Второй республики, снова едет к берлинскому двору – для неглавных, совершенно конспиративных встреч с прусским королем и его высоким гостем и родичем – русским императором.

Итак, осенью 1833 года в России появился не столько пустой фат, дилетант «легитимизма», сколько уже вполне сложившийся профессионал интриги, опытный мастер эгоизма, готовый на самые крайние и оттого самые опасные действия в своих интересах – словом, образцовый предста-витель общеевропейского «сатирикона». Все наихудшее, накопленное Западом в те кризисные для него десятилетия, осело в этом пришельце, нашло в нем полное воплощение. Оттого встреча Дантеса с Пушкиным – с явлением, в котором предстала вся сумма всех предшествующих и самых высоких усилий национальной культуры – оказалась бесконечно разрушительной…

Вадим Скуратовский

Год без Владислава Галкина

Парадоксальная, но, знакомая ситуация – те, кто превратил последний год жизни Владислава Галкина дорогой через ад, после смерти без пауз занялись возведением его в ранг выдающегося артиста. Иначе, как объяснить участившиеся показы фильмов с его участием, это нахлынувшее на телевидение и СМИ запоздалое рас­каивание и признание в любви к скоропостижно покинувшему этот мир артисту. Все это неслучайно, таков жанр!

Вспомним, сколько было передач о забытых великих русских артистах, которые умирали в нищете, брошенными и бедствую­щи­ми. И вместе с тем, сколько с экрана «пролили слез» во имя одной сверхзадачи – внушить зрителю напрямую или косвенно, что Рос­сия страна неблагодарная, страна катастроф, нужды и безду­хов­ности.

Впрочем, глядя на лица тех, кто торчит постоянно на экране, давно понимаешь кому это нужно.

У Владислава было совсем другое лицо, оно выражало свет, веру и другую породу. Именно это ему простить не могли.

Опять-таки приходит на память Чехов, который гениально подсмотрел в русском человеку необыкновенную духовность, широту и вместе с тем способность к мелочевке, злобе и зависти: «Вы взгляните на эту жизнь, наглость и праздность силь­ных, невежество и скотоподобие слабых, кругом ведь бедность не­во­зможная, теснота, вырождение, пьянство, лицемерие, вранье. А меж­ду тем во всех домах и на улицах тишина, спокойствие. Из пятидесяти тысяч ни одного который возмутился, вскрикнул. Мы видим тех, которые ходят за провизией, днем едят, ночью спят, которые говорят свою чепуху, женятся, старятся, тащат на кладбище своих покойников, но мы не видим и не слышим тех которые стра­дают и то, что страшно в жизни происходит где-то там – за КУ­ЛИСАМИ».

В той России это СТРАШНОЕ было все-таки за кулисами. Сегодня это СТРАШНОЕ вылилось непосредственно на подмостки жизни.

Совершенно определенно, что Владислав не желая того предоставил «фартовую» интригу. И поскольку в наше время рас­че­та, конкуренции, соперничества время, когда, к сожалению, оста­лось мало места любви, папарацци буквально, как трупные мухи вцепились в него.

И пошло поехало: тут и бесстыдное, развязанное вообра­же­ние с якобы избитым милиционером. ( Когда они безнаказанно лупят и стреляют людей, то даже раздосадованный министр объявляет, что надо давать сдачи). Среди журналистов появилась целая школа выслеживания, замачивания, глумливое смакование семейной жиз­ни, зависть и самодовольство, что можно кусать большого, успеш­ного человека из достойной семьи и, главное, Человека сделав­ше­го на экране образцы духовного, эстетического совершенства, показав­шего своим искусством подлинное служение народу.

Убежден, что такая бессердечная культура способна только убить или доконать человека. В сущности, с моей точки зрения, это величайшая катастрофа, а не культура. Двигаться по этому пути бессмысленно и противоестественно. Нельзя жить неверным вну­трен­ним посылом из состава которого, исключены вера, совесть, наконец, сердце. Работать журналистом без достоинства, души и от­ветственности – это путь в никуда. Хочется верить, что вся эта тра­гедия чему-то научила даже самых ретивых искателей сенсаций и жареного. Да, хочется верить! И в тоже время думаешь, кто сле­дую­щий?

Уже год, как не стало замечательного актера, 14 марта в ДК железнодорожников прошел вечер, посвященный памяти Влади­слава Галкина. Очевидно, что он по-прежнему с нами, а его искус­ст­во будет с нами всегда. Оно так же дорого как творчество Ур­банского и Луспекаева. Своим лиризмом близко, как мне кажется, к Жерару Филиппу, мужеством — к габеновскому Жану Вальжану.

В день похорон Владислав восстал, как великий русский ар­тист. Его Котовский, в котором за каждым кадром есть Галкинские позывные добра и сердечности, заслужил самую высокую оценку. Уходя из жизни, Владислав остался победителем. Его воля, судьба артиста оказалась сильнее смерти.

Валерий Иванов

Вера Пушкарская

Усопший, будь он раб или король,
Владыка или смерд унылый
Равны: травою порастают их могилы
И постепенно затихает боль.
* * *
Лесть перед нами стелется лебяжьим пухом,
А правда от друзей нам режет ухо.
Лесть, комплимент, хвала располагают,
А правда горькая людей разъединяет.
* * *
Подумать только: как причудлив свет! –
Каких чудес, каких загадок нет!
А мы спокойно по Земле шагаем,
Что под ногой у нас – не замечаем.
* * *
Разбираюсь в промахах своих,
Человеку трудно объективным быть:
Благородный муж винит себя,
Низкий человек винит других.
* * *
Покорен всяк своей судьбе,
Идет своей дорогой.
Народу много на Земле,
А вот людей… не много.
* * *
Два года нужно человеку,
Чтоб научиться говорить.
Ему же не хватает века,
Чтоб болтовнею не грешить.
* * *
Когда молчит глупец,
Он поступает мудро.
Когда молчит мудрец,
Поверить мудрость трудно.
* * *
В поэзии боюсь я примитива,
Поэзия – искусство, не игра.
Не все прекрасно, что звучит красиво,
Мысль ясная в стихах всегда важна.

ПАМЯТИ ВЕРЫ ПУШКАРСКОЙ

26 ноября 2010 года, не дожив месяца до 89-летия ушла из жизни преподаватель-руссист, писательница, поэтесса, автор философских мемуаров «О них и о себе, или Подарки памяти», автор сборника стихов «Мое избранное» и книжки удивительных стихов для детей «Одуванчики», Вера Михайловна Пушкарская, многолетняя читательница и автор журнала «Ренессанс», оставившая яркий след в русской словесности, человек высочайшей образованности, недюжинного ума и величайшего благородства. Вера Пушкарская останется в нашей памяти, как образец беззаветного служения литературному творчеству, как учитель-гуманист, как добрый друг и наставник.

Владимир Погорелов

Владимир Югов

В моей душе горит свечой война.
И хочешь позабыть – не забываешь!
И все кричишь, и все страдаешь:
Была война, была, была она.

И люди гибли – не чета всем нам!
Смириться бы, а не смиряюсь…
Живем за всех… И каюсь, каюсь.
И большего погибшим я не дам.

Вы…эти. Все, была война.
Я не прошу вас помнить — честь не с вами.
За дальними и поседевшими годами
Стоит печаль войны – и боль она.

ПАМЯТИ ВЛАДИМИРА ЮГОВА

Умер еще один друг, автор журнала Владимир Трофимович Югов. Он прошел большой трудный жизненный путь: еще юношей в 1945 он ушел на войну, после ее окончания трудился рабочим на стройках Севера, вернулся в Киев, учился и закончил факультет жур¬налистики КГУ, работал в газетах, издательстве. Но главным стержнем его жизни была литература. Вот несколько названий его произведений: «Ушедшие в сорок пятом» – «Человек в кругу» – «Твое время» – «Одиночество волка» – «Обманутые поколения» – это неполный перечень всего лишь названий его произведений, в которых он точно и глубоко определял свою связь со временем, с жизнью общества, — его наблюдения, раздумья и сейчас остаются актуальными. Светлая память о нем сохранят его друзья и чита¬тели. Хочется выразить глубокое сочувствие его жене, Блажко Элеоноре Анисимовне, в связи с тяжелой утратой.

Виктор Шлапак

ОТПУЩЕНИЕ ПУЩЕ

Сокрушалась угрюмая
Беловежская пуща:
«Я и думать не думала,
Что у них, проклятущих,
На уме – не гуляние,
Как при сборе семейства,
А такое деяние,
Что страшнее злодейства…

Были с виду обычные,
Чарки хлопали лихо,
Но смотрела набыченно
И шушукалась тихо
Та безбожная троица,
Что из грязи – да в князи.
Так убийцы готовятся,
Выбрать жертву для казни.

Гильотина застольная
Разрубила полсвета.
И вошла я в историю
С этой черною метой.
И позор мой нечаянный
Мне не будет отпущен…» –
Говорила печальная
Беловежская пуща.

Не горюй, ненаглядная,
Вся в цветении вешнем.
Грех измены не падает
На чело Беловежья.
Ни вчера и ни в будущем
Беларусь – не предатель!
Кто же знал, что иудушки
Собрались в твоей хате…

Евгений Нефедов

ПАМЯТИ ЕВГЕНИЯ НЕФЕДОВА

Ушел друг, товарищ по перу, жизни, ушел неожиданно для многих, но не для себя – работал много, на износ, на износ и в ра­бо­те, и в глупой мелочной борьбе с «некиими», которые ведут не идео­логические войны, как они утверждают сами, а войны с конкурентами за обыкновенную копейку, исходящих злобой и ненавистью. Доста­точно сказать, что он работал в газете «Завтра», писал книги, вел большую общественную работу в Союзе писателей России и нашел время, и стал членом общественного совета журнала «Ренессанс», поддерживая его творчески, морально…Вечная память

В.Шлапак

ПАМЯТИ АНДРЕЯ ВОЗНЕСЕНСКОГО

12 мая 2003 г. я была в числе гостей на его 70-летии. 12 мая 2010 г. я слышала его дыхание в телефонной трубке в последний раз. 1 июня оно слилось с дыханием Творца.

Расплата за несоединимое

Ночь перед Рождеством в Центральном Доме литераторов – мос­ковский филиал мирового людоедства. Фойе сверкает от на­чи­щен­ных до блеска лиц. Многие удачно загримированы под литера­торов. Для других – собственное лицо – слишком большая роскошь. Простить же его наличие у кого-то – область ненаучной фантастики.

«Так что же есть истина? Это есть искренность – быть только собой!»

Андрей Андреевич, как всегда, тихо и немногословно говорит о поэзии. Да, Маяковский гениален своей непохожестью, своей бро­сающей вызов обезличенности Самоличностью. Да, у каждого поэта – свой Бог и свой крестный отец. В данном случае – одно и то же лицо:

«Как я люблю Вас, Борис Леонидович!»

А потом – рождественское чудо в пурпурном переплёте – «Ду­бовый лист виолончельный»…/

Простроченный болью поэт выходит на суд читателей – как на расстрел. Перед жерлами глаз, устремлённых в строчки, – как жертвы и победители – мечутся образы. Увиденные им, художником. Смоделированные им, архитектором. Выстраданные им, поэтом.

Не понимать стихи – не грех.

«Ещё бы, – говорю, – ещё бы»…

Христос не воскресал для всех.

Он воскресал для посвящённых.

А из жерл выбрасываются пуленепробиваемые ярлыки. Реп­ли­ки, рецепты, осуждения, замочные скважины, получившие почёт­ные звания подзорных труб, — всё длиною в собственную бездар­ность. К ним, обделённым сумасбродством таланта, но с лихвой наделённым червоточиной и черноязычьем, поэт непримирим. Для него действительны два полюса: «гений или дерьмо».

Как мало меж званых избранных,

и нравственно, и душевно,

как мало меж избранных искренних,

а в искренних – предвкушенья!

Форма существования бездарности – месть. Она – как бацил­ла – проникает в самые тёплые и защищённые места. Занимает са­мые высокие посты. Прикрываясь десятком изъезженных истин, ос­ме­ливается поучать поэта. Чтоб хоть как-то затушевать собственное убожество и безбожие. Но поэт неуязвим уязвимостью своего та­ланта, самоосознанностью: «Чувствую – стало быть, существую». Для бездарности же самоосознанность – казнь.

А вы, кто перстами праздными

Поэзии лезет в раны, –

вы прежде всего безнравственны,

поэтому и бездарны.

Строки то догоняют пульс, то обрываются изломанностью кардиограммных линий. Их взрывная сила порождает душетрясение. Поиск – до крови. Отбор – как соблазн: только то, что ударяет током. Еди­ница измерения жизни – самоотдача. Четверостишье по этой шка­ле – целая жизнь. Когда всё сказано, но всегда хочется ещё.

Можно и не быть поэтом,

но нельзя терпеть, пойми,

как кричит полоска света,

прищемлённого дверьми!

/По забаррикадированной снегом апрельской Москве мчится такси. В Останкино. Андрей Вознесенский спешит на репетицию пе­ред авторским вечером. В ограждённом царстве машины зазвучала знакомая мелодия:

– К этому очень трудно привыкнуть, но печатают, действи­те­ль­но, в основном не творческих, а ловких. В издательствах – сплошь бездарности. Но, помните, – главное – это сама Поэзия. Побеждают стихи, а не интриги./

Время разрывает душу в клочья. Пресс его осязаем как бан­даж атмосферы перед осадками. Чем зрелее становится поэт, тем резче ощущает его давление. Тем больше возрастает требо­ва­тельность к себе и чувство долга перед теми, кто остаётся. Мудрость всегда возвышенна и печальна. Но совсем не так проста, как при­нято считать.

Графика стихов – очертания скульптур Микельанжело. Чело­веч­ность возведена в максимум. Создавать, а не убивать.

Даже перед лицом всё смывающего Времени – сохранить своё лицо. Свою мысль-благословение.

Если чего-то просить у жизни – то самого сложного: пости­же­ния сути. Но этот мир оказывается недоступным разгадке. Так не­возможно и немыслимо прочесть за символами слов и значений тайну поэта. Душа его – «сквозняк пространства» — непостигаема так же, как сам мир.

Поэт уйдёт. Нас не спасают СОИ.

Держава рухнет треснувшею льдиною.

ПОЭТ – ЭТО РАСПЛАТА ЗА НЕСОЕДИНИМОЕ.

«СПАСИБО, ЖИЗНЬ, ЧТО БЫЛА…»

…Я знаю, что обязана написать о Вас, Андрей Андреевич! Но когда речь идёт о таких Личностях-глыбах, как Вы, слова превращаются в блеклые наборы букв. Вы в моей жизни были тем, кем был Пастернак в Вашей. Присутствие Ваше заполняло собой необозримое пространство. Ваши создания не умещаются в самое полное собрание сочинений. Ибо Вознесенский – это планета, на которой вы создали свою поэтическую цивилизацию.

* * *

…Просматриваю экспонаты того, что можно было бы назвать моим домашним музеем Вознесенского. Живые страницы нашей с Ва­ми близкой дружбы длиною в 37 лет. Ваши открытки, присланные мне из разных стран, где Вы выступали, газетные вырезки, мои сте­нографические записи наших телефонных и личных бесед, бес­чис­ленные фотографии, включая самые последние, сделанные в июне 2009 г., когда Вы, и Ваша жена, талантливый писатель и Ваш пре­даннейший друг, Зоя Богуславская, как обычно, пригласили нас с му­жем в ресторан в Центральном доме литераторов во время нашего визита в Москву… Всего не перечислишь.

Вытягиваю, как фокусник, наугад один из «экспонатов». Моё письмо А. Вознесенскому, датированное 1982 г. Вот отрывок из него: « Я не могу назвать чтением то, что происходит во время моего про­ник­новения в Ваши стихи. Я их пишу одним сердцем и рукой с Вами, кожей своей, а, вернее, обескоженностью, их впитываю. Каждое Ва­ше новое стихотворение – всё более недосягаемая философская вер­шина. Особенность Вашей поэтической гениальности в её неис­черпаемой объёмности и многомерности. Изощрённейшая, как аура, нежность. Феерическая ироничность. И при всём этом – какое непос­ти­жимое владение Словом!»

А вот присланная Вознесенским статья из газеты International Herald Tribune, датированная 11 марта 1981 г. Это первая весточка после моего отъезда из страны в 1979 г. Над заголовком статьи – не­сколько строк, написанных Андреем Андреевичем: «Инна, милая, какая радость, что Вы вдруг объявились из бездн времён, событий. Как там Ваши ЦДЛские локоны? Рад стихам Вашим – этим «улитке или бесконечности», «колготкам на Голгофе», порыву. Не печаль­тесь – комплексующие злопыхатели всегда, видно, были и будут – да какое до них дело, какое дело до них Поэзии? Всего светлого Вам. Авось, повидаемся ещё».

Увы, сейчас уже это возможно только в ином измерении…

* * *

…Простите, Андрей Андреевич, что взяла на себя смелость перефразировать Ваши строки. И всё-таки, спасибо, жизнь, что дала. ВАС.

Инна Богачинская