Архив рубрики: Проза

КОПЕНГАГЕН: ТЫ ГДЕ, РУСАЛКА?

Нет ничего более волнующего в поездке, чем предвкушение встречи со старыми знакомыми.

В Копенгагене — это, конечно, скульптура Русалочки. В прошлом году шутили, что она сбежит от надоедливых туристов, которые
сели ей на шею. Слова пророческие. Вот камень, а девушки на нем нет. Русалочка путешествует и — сейчас она на выставке
в Японии, Зато прямо в воде над пустынным камнем водружено электронное табло с прямой трансляцией с выставки — ее
настоящего места пребывания. Вот это удивила! Успеть бы в музей скульптуры (глиптотека).

У входа рядочком стоят детские сидячие коляски для мам, пришедших с малышами. И таки мамы идут и берут коляски.

Далее попадаешь в оранжерею. Среди пальм бродят посетители, читают, пьют кофе. Похоже, — это любимое место отдыха датчан.

СКУЛЬПТУРА И НАТУРА

Самобытна и своеобразна природа Скандинавии: натура и ее противоположность и продолжение — скульптура.

Органически вписанная в природу современная скульптура напоминает о человеке в самых глухих медвежьих углах.

Современной скульптуры маловато в Европе, особенно в странах с мощным культурным прошлым, редко попадалась в
Италии, ещё меньше — в Испании. Даже во Франции монументальная история остановилась где-то на времени Наполеона.

Особенно редко можно увидеть современную скульптуру на природе, в естественном ландшафте.

В Скандинавии целых два парка современной скульптуры: в Осло и в Стокгольме. Первый — парк Вигеланна, поверхностно
осмотренный из-за проливного дождя и парк Миллеса, куда мы и вовсе не попали. И вот мечта посетить эти парки, кажется, сбудется.

ДОЛГОЕ ПРОЩАНИЕ

Без поездки было не обойтись. И Сонин муж торопил со сборами. Одинокая старенькая тетя завещала свою крохотную квартирку двум родственникам. Теперь Соне предстояло лететь из Нью-Йорка в Киев вступать в права наследства, встречаться с двоюродным братом, чтобы обсудить продажу квартиры и раздел имущества, оформлять какие-то бумаги, проводить время в нотариальных конторах и бюро технической инвентаризации. В Киеве Соня не была двенадцать лет. Целую дюжину. В Америке любят дюжины и полудюжины, а потому многое продается в упаковках по шесть и по двенадцать. Дюжинами и полудюжинами продают розы. Это там, в прошлой жизни, чётное число цветов считалось несчастливым. В Америке все наоборот. Но тут речь шла не о цветах, а о целой эпохе Сониной жизни, её «американском периоде». Соня села за компьютер, чтобы заказать авиабилет. Но сперва набрала знакомый адрес электронной почты. Затаив дыхание, торопливо напечатала: «Дима, собираюсь в Киев по делам. Была бы рада увидеться». Пусть лучше сразу напишет, что не сможет приехать. Тогда не будет никаких напрасных надежд, и она начнет готовиться к отъезду, собирать вещи, покупать подарки, не надеясь на встречу.

Она все-таки обняла его на прощанье. В этот раз он не отстранился, и на какой-то краткий миг ей почудилось, что то, чего она так отчаянно хотела, наконец, произошло – их душевные токи совпали, гармония восстановилась. Но вот объятие разомкнулось, и это мимолетное хрупкое ощущение исчезло.

– Я все равно тебя люблю…
Ненужные Сонины слова, вырвавшиеся у неё под влиянием мига, бессильно повисли в воздухе как невидимый вопросительный знак, как укор Соне, не сумевшей сдержаться. Он покачал головой.
– Извини, но я тебе не верю. Я уже давно никому не верю.

Это прозвучало несколько высокопарно и претенциозно, как раз в его духе. Бедный, бедный, он ей не верит. Никому не верит. Душа как выжженное поле, стало быть. Соня даже не обиделась. Ну и что, что он ей не верит, она-то ведь говорит правду. Да полно, правда ли это? Любит ли она его? Она и сама не была в этом уверена. Наверное, уже нет, хотя все-таки ещё немного да. Соня знала только, что это признание было вызвано её желанием поддержать Дмитрия. Когда-то она то и дело подбадривала его: «Все будет хорошо», и верила, что именно так и случился. Раз она так сильно этого желает, то у него непременно все в жизни сложится удачно. Вот и теперь она пыталась сказать ему: «Пусть я давно стала не нужна тебе, но, может быть, благодаря моим словам, ты ощутишь, что о тебе кто-то думает и помнит, и тебе станет хоть немного легче жить на этом свете». Преодолевая свою собственную тоску и бессилие, продираясь сквозь вздымающиеся над головой волны времени, она все еще, как былые времена, пыталась вдохнуть в него немного своей душевной энергии, как бы мало её не было, всё еще хотела окутать его своим душевным теплом, уберечь от невзгод враждебного мира…

После спектакля, оказавшегося и вправду хорошим, но прошедшего в полупустом зале, она, вопреки здравому смыслу, все таки надеялась на чудо. Когда-то, в институтские годы, она выходила из аудитории, и он обычно поджидал ее в коридоре у окна. Или ждал у общежития. Если они ссорились в гостях или на студенческой вечеринке, и она уходила, то он непременно тенью следовал за ней. Вот и теперь она, наперекор доводам рассудка, все-таки надеялась, что, может быть, он не уехал, не пошел на вокзал и теперь ждёт её. Она оглядывалась по сторона, всматривалась в темноту улицы. Немногочисленные зрители, не задерживаясь для бесед, расходились после спектакля. Вскоре возле афиш театра не осталось почти никого. Чуда не произошло. Постояв ещё некоторое время у освещенного входа, она ступила в темноту вечера. Одна.

К 20 – ЛЕТИЮ ЖУРНАЛА

20 лет – это уже не просто ряд событий, дат, имен, встреч и даже расставаний, это уже ИСТОРИЯ. А всякая история имеет свое начало и называется предысторией. Итак, какова же предыстория создание журнала «РЕНЕССАНС»? Она начинается с 1991 года!

С одной стороны – это крушение то ли страны, то ли империи, то ли страны добра, то ли империи зла, то ли империи тирании, рабства, то ли страны социализма, и получается – добро, социализм и вдруг – крах, развал. Как видим существование абсурда привело к абсурду существования, и он, и оно потерпели крах!

И это все есть 1991 год!

А что мы получили после него с другой стороны?

Это новую якобы страну, а в ней – с одной стороны свободу, независимость, демократию, а с другой – приватизацию и зрелища вместо хлеба, с этой же самой одной стороны – новую власть, а с другой – эти якобы новые власти новой якобы страны оказались теми же лицами, которые развалили подобную якобы страну и взялись за следующую. И тут мы наблюдаем не просто абсурд, а абсурд сидит на абсурде и абсурдом погоняет, или, как писал один из авторов журнала Андрей Вознесенский – АБСУРДЕЕМ! Хотя по идее и заверениям якобы властей новой якобы страны мы должны были выйти из абсурда, а не пребывать и поныне там.

И вдруг РЕНЕССАНС!

Откуда? Неужели это уже следующий абсурд: Ренессанс и тут же – мировой кризис? А дело в том, что эти наши рассуждения – выводы следуют после уже прошедших двадцати лет, а тогда, в 1992 году, обещанные свобода, независимость, демократия всем казались возможными. И только один наш автор, один из лучших поэтов со-временности Евг. Евтушенко понимал этот блеф и новых лозунгов, и новых властей, он писал:

Мой никому не нужный Ренессанс…

Это были пророческие показания, прозрения человека, сделавшего спектральный анализ эпохи буйства загнивающего капитализьма в разных Америках по сравнению его же с пришествием капитализьма в страны СНГ, знавшие его лишь по трудам классиков, плохо учившие эти самые труды, и вот, наконец, обретшие его в своем первоначально биз-шоу «выгляди», что потом назовут эпохой позора, предательства, но РЕНЕССАНС все–таки был! Вот и рассмотрим теперь историю журнала « РЕНЕССАНС»

Первый номер вышел в 1992 году. В редколлегию вошли представители Киева – Москвы – Петербурга. 55 новых имен, вырвавшихся из-под застоя, доказывают истину, что Ренессанс был, есть и будет, несмотря ни на какие деспотические режимы. Основная идея и цель журнала выражена в обращении к читателю – возрождение подлинных человеческих ценностей.

Нет возможности цитировать строки поэтов от выражения от-чаяния, горечи, презрения до веры, надежды, призывы…Обращает внимание рубрика Манифестация литературных манифестов! Зачем? Возможны некоторые совпадения надежд поэтов начала ХХ века и его конца, охватившая эйфория свободы – это и символисты – Брюсов, Бальмонт, Белый, это акмеисты – Гумилев, Мандельштам, это даже эго – футуристы – Северянин, Шершеневич и мн-мн. другое, но понятна цель этих публикаций – призыв выйти из своих узких корпораций и присоединиться – возродить, увы, преданный, расстрелянный Серебряный век. Здесь нельзя не вспомнить Оттепель, его поэтов, попытавшихся продолжить дело ушедших, но и они потом были вытеснены цензурой, попсой и не случайно все они позднее стали авторами журнала РЕНЕССАНС…

ЗАБЛУДШИЙ ТАЛАНТ

Ким Михайлович, профессор истории, увидел во дворе соседку. Недавно молодая чета художников с разговорчивым карапузом поселилась рядом на площадке. Подойдя ближе, он поздоровался, сказал, что живет в двенадцатой квартире, спросил разрешения присесть рядом.

– Давайте знакомиться, уважаемая. Как вас зовут?
– Инна. А вас?

Ответ удивил ее. Он же спокойно пояснил, что время его рождения востребовало имена Нинель, Спартак, Октябрина, Марат, Вилен, Ким, то есть – Коммунистический Интернационал Молодежи, Этими и подобными личными названиями человека эпоха выражала себя, они служили своему народу, прошли сквозь судьбы поколений. Имя – это символический капитал.

«Времена не выбирают,
В них живут и умирают», –

негромко добавил он. Моего школьного товарища назвали Эрихом, в честь соседа, немецкого коммуниста, политэмигранта. Прошлое, что бы ни говорили о нем, жи¬вет в настоящем и будущем, испытывает их.

Сегодняшние отчества Владленович, Марленовна, Жоресович и другие взывают ко вчерашним именам-символам.

Инна с мужем занимаются интерьерами фирм и авторским надзором.

– А у Даниила Гранина есть книга, которая называется «Клавдия Вилор», – уверенно продолжал историк. – Фамилия главной героини книги Вилор означает Владимир Ильич Ленин – Организатор Революции. Так люди выражали свою приверженность к передовым идеям, революциям и ее вождям.

Ее молчание, напряженное выражение лица говорили о душевной растерянности.

– Уничтожается наука, искусство, культура. Придворная интеллигенция, величая себя совестью и цветом нации, упрямо не слышит ее стонов и проклятий, на все закрывает глаза Жалобно причитая, интеллигенция хоронит собственный народ.
– Бог дал мне талант, и ответственность я чувствую лишь перед ним! Поэтому ничего, кроме цветов, меня больше не интересует.
– Вас не тревожит будущее собственного ребенка?

Ее лицо стало непроницаемым. Почему симпатичная, с обаятельной улыбкой художница, не видит страданий миллионов людей? Место творческой интеллигенции в постоянной оппозиции к власти, а не в ее восхвалении и унизительном вымаливании всевозможных по-дачек. Холуйствуя, воспевая власть, интеллигенция отпевает народ. Что дороже: талант или официальная, губящая его, награда? Только будущее по достоинству оценивает каждого. Прячась за согбенную спину молчаливого народа, предав его, творческая интеллигенция топчет все вчерашнее. А уважают ли себя недавние злопыхатели и гневные пророки? Маститые литераторы, известные художники, композиторы, артисты, ученые, где же ваши честь, достоинство и традиционное «Не могу молчать!»?! Разве не слышите стона народного, не стыдно кривляться, лгать себе и другим?! Впрочем, тому, кто спокойно обманывает себя, легче живется. Потеря совести – утрата личности.

Вспомнилось Киму Михайловичу и выражение «Развилка поколений». Молодым, естественно, принадлежит будущее, однако внутреннее богатство, вечные ценности, в том числе и мораль, обязательны всем возрастам Благополучие меньшинства народа не достигается за счет нищеты и презрения к его подавляющему большинству!

Старость живет взаймы у времени, наперед зная, что платить ей давно уже не¬чем. Будущее пожилых людей в прошлом. Впрочем, это их проблемы, уверена Инна. Старики, заложники прожитого, смотрят на мир глазами своего пустого кармана. Скорее пришел бы Серж! Теперь она, открыв дверь квартиры, обязательно положит ключи в сумку, иначе придется ожидать мужа на лавочке, тратить время на пустые разговоры. Вчера жили общими моралью и принципами, сегодня – здравым умом и способностью каждого.

Многие люди отказываются понимать друг друга. И не только разница в возрасте причина тому. Незапамятное время меняет жизнь, облик поколений, их взгляды и поведение. Извечны лишь противоречия между людьми.

В ОКНО ЕВРОПЫ – ЕС, ТУДА И ОБРАТНО, С КОММЕНТАРИЯМИ, И БЕЗ НИХ НИ ШАГУ НАЗАД

Тетрадь с моими записями о моем путешествии в это самое уже давно прорубленное Окно пролежала года два, а я все никак не мог взяться за нее, за этот труд: то ли был занят, как мне думалось, другими важными материалами, то ли еще не созрели, дозрели сами эти материалы, то ли я, то ли время, но, как говорят – то ли еще будет – и, кажется, именно эти последние обстоятельства наступили этих самых времен – «то ли еще будет» и заставили отложить все другие дела и взяться за эту тетрадь.

Что же это за времена такие? И не пора ли действовать? чтобы, чтобы…Но как? Неужели, как показывает и пишет история – опять жертвы, жертвы…Могу сразу успокоить читателя, вернув ему силу духа, указав источник этой силы – образование, а отсюда его дети – мужество, решительность, рассудительность и практичность. Можно и нужно действовать и давно пора, и это можно сделать даже не выходя из дома – и наступит настоящая не жизнь, а малина – но предупреждаю, для этого вам все же придется раза два – три выйти, но только во времена выборов, правда, как в последний и решающий бой – повторюсь для успокоения – без всякого оружия, но с трезвой и образованной головой. Все остальные выходы из дома, типа – работа, базар, вокзал не считаются – это простая необходимость… С чего же начать? чтобы, чтобы… Сначала надо до конца прочитать эту книжечку, чтобы сделать зарубки на носу, на ушах, на библиотеках, на словарях, в памяти – и вперед к победе с комментариями, но ни шагу назад, а что делать см. ниже…

Не замечаю под собой ног – оформляю документы, страшно вымолвить куда, еще страшнее – какие? Нет, это не просто документы, а скорее доказательства, что ты не крокодил, и что ты, попав туда не проглотишь ее, хотя, судя по истории, все с Европой происходило как раз наоборот.

А психология этого кода недоверия объясняется очень просто и у всех Европ, перелицованных в ЕС, и у разных там и здесь Америк, и в рассыпавшихся, как карточные домики, стран СНГ, ставших, по их словам, ногам, рукам, шеям незалежными, так вот суть этого кода элементарна – ты не доверяешь другим не потому, что изучил их, а потому, что судишь других по себе, отсюда и наты, и про, эмвээфы, оффшоры, рублевки, кончезаспы, саммиты, и т. п. на страже – см. ниже.

Летим утром, а я захотел переписать рейс с утра хотя бы на два часа дня – бессмысленное истязание тела, а время – почти начало второй мировой бойни – самый час пик расслабления. Но изменить ничего не удается, как и не изменить прошлое – историю – бессмысленное истязание…

К этим и другим открытиям смыслов приходится пробиваться мне сквозь дебри своего же почерка, к тому же, не забудем, двухлет-ней давности и, чего уж там – двухтысячелетней – и с горечью при-ходится сознавать – ничего почти не изменилось, мы наступаем опять-таки на те же грабли истории – рост наци, правда, уже где-то шоу-фашизма, хорошо оплаченное, как реклама самого прибыльного биз — товара, пускай и старого образца, с крестами, усами, жестами, но нового нео, типа, особенно легко усвояемого в так называемых незалежных странах, их высокопосадовцями над низами, которым всегда нечего есть и уже ничего не осталось от того, чем учатся и лечатся от наци…

Подготовка к взятию Европы: тетрадь для записей, ручка – не забыть бы пару стержней, пару журналов, пару своих книжек, в основном – пьес, а вдруг заглянем в какой-нибудь театр, «Записки учителя» – роман о дебрях педагогики и что там творится, и как из них выбраться – он даже где-то переводится в недрах (а может быть, и в таких же дебрях) Парижа, но перевод затянулся, очевидно, в процессе перевода он увидел секреты современной системы необразования, и пока медлит уже не по европейски, а по славянски: как бы чего не вышло.

«Такого еще не было», – сказал переводчик моей знакомой и пообещал даже высылать ей главы для проверки – застрял на третьей…

Пьесу о Екатерине один немец – преподаватель русской литературы, перевел, но в театре им. Горького, куда ее отправили, уже не до Горького и не до театра, – театр везде превращен в мюзикл, а если и показывают классику, то в духе порно-попсы.

Париж приближается. Жена, передавая свои разговоры с дочерью, мило улыбаясь, призналась – уже весь Киев знает, что он уезжает в Париж.
А я не рассказывал, а расспрашивал, особенно тех, кто там бывал и слушал и их, и тех, кто там мечтал побывать.
Схема маршрута следования в Париж мне известна: дочка привозит нас до электрички в каком-то небольшом городке, не называю, боюсь ошибиться, потом мы сами следуем до Кёльна, а там нас на вокзале ждет туристический автобус до.. см. ниже и потом.
Башня Эйфеля – знакомый почему-то до боли силуэт по картинам, фотографиям, как бы символ Парижа – вот бы потрогать, прикоснуться и ощутить реально и ее, а скорее всего – себя, но это уже синдром туриста – «и я там был».

Хотелось бы еще побывать на баррикадах Коммуны, но есть ли они, что-то нигде я не видел таких фотографий, не слыхал рассказы о них ни от кого. Ассоциации, связанные с Парижем, оживают во мне – Ренессанс, Вольтер, Гюго, Рембо и «Русский мир», книга, которую я не так давно прочитал.

Конечно же, вспомнится и Германия, где нам предстоит быть, даже жить – суровый материализм Канта и Гегеля, открывших суровые законы существова-ния и природы, и человека, и общества и получившие свое завершение не просто как констатация факта их наличия в трудах этих философов, а свое развитие к цели жизни каждого человека и его общества – движение к коммунизму — в трудах Маркса, особенно в его теоретических сражениях с реакционными философами, а точнее – недоучками, ограничившие свои изыскания отдельными темами, но назвавшиеся философами, типа, Шопенгауэр, Прудон и иже недоучились у Канта, Гегеля, а Ницше, Шпенглер и иже – уже и у Маркса.

Но философия недоучек, в их цитатах, лозунгах, рекламах – легче усваивается толпой и ее вожаками, ведя толпы от эгоизма, тщеславия, алчности к и до маниакального фашизма, мракобесия… А недоучки у власти используют фашизм как последнее слово капитала, и как результат, итог – войны, кризисы и их голодоморы, холокосты, потепление, порно-попса-шоу.

История остается в истории, а сегодня ее заменили даже не на недоучек, а на товары с их ценниками во всех сферах уже не жизни, а грабежей, насилия как условие дыхания, а вместо образования – пиво, вместо культуры – евровидение, вместо сотрудни-чества – незалежности от демократии, труда….

ВОЕННАЯ ТАЙНА ОЛЬГИ КОНСТАНТИНОВНЫ ЧЕХОВОЙ

Поводами для написания данной статьи стали 150-летие Чехова 29.01.2010, год Чехова и 30-летие памяти Ольги Констан­ти­новны Чеховой 09.03.2010, а также очень интересная статья Свет­ланы Макаренко.

Ольга Леонардовна называла «неисправимой авантю­рист­кой» племянницу, которая в недолгом браке с Михаилом Алек­санд­ровичем Чеховым тоже приобрела фамилию великого писателя, но изъяла свою. Второй муж Ференц Яроши – тоже авантюрист. Есть версия, что после заявления Ольги Константиновны о выезде в Гер­манию для «получения образования в области кине­ма­то­графии» начальник контрразведывательного отдела ГПУ Артузов принял её в Наркомате иностранных дел. После радушной беседы попросил за границей оказывать посильную помощь его друзьям, которые скажут ей, что «не любят ночевать в тростнике, так как бо­ятся комаров». Это показалось Ольге забавным, и она согласилась. В 1923 году Лариса Рейснер поселилась на Клюкштрассе у Чеховой и доложила Артузову: «А твоя артисточка молодец, не робкого де­сятка. Когда в Гамбурге начались бои и немецкие бюргеры в Берли­не тряс­лись от страха, она реагировала спокойно и очень расу­ди­тель­но».

Есть и другая версия: до выезда в Берлин в 1921 году Ольгу не без шантажа завербовал начальник Управления военной раз­вед­ки Ян Берзин. Научили технике агентурной работы и шифро­ва­нию, дали псевдоним «Мерлин», явки и деньги. На испытательный срок придержали мать и дочь Ольги как заложниц.

Во многих западных книгах Ольгу Чехову называют «коро­левой советского шпионажа». Якобы Ольга Чехова – таинственный, прекрасно осведомлённый источник информации Шандора Радо. Однако не только в мемуарах, но и во всех интервью Ольга так и не призналась в работе на Москву. Свои нераскрытые тайны унесла с собой навсегда 9 марта 1980 года.

Серго, сын Лаврентия Берии, написал, что у него нет никаких сомнений в том, что актриса Ольга Чехова была нелегальным со­ветс­ким разведчиком высокого класса.

Серго Берия: «Сегодня ясно одно: «королева нацистского рейха» Ольга Чехова была среди тех, кто мужественно боролся с фашизмом на незримом фронте…»

ГОРОД ЗА КОЛЮЧЕЙ ПРОВОЛОКОЙ

В военном газике мы едем со съемочной группой в мой род- ной город снимать документальный фильм о моем детстве. По пра- вую руку от нас серая, словно военная шинель, полынная степь, уходящая за горизонт, по левую – пойма реки Ахтубы. Ахтуба – ру- кав полноводной и величественной – царицы всех русских рек — Волги. То есть она как бы родня Волги, ее сестра или дочь, но харак- тер у нее совершенно другой, она стремительная, своенравная, с бур- ным, словно она горная, а не степная речка, течением. Кажется, что именно из-за своего дурного характера и убежала она из царского до- ма, чтобы жить своей дикой и необузданной жизнью, но рядом, парал- лельно с Волгой-матушкой, так же, как та, впадая в Каспийское море. – Ахтуба… – произносит режиссер название реки, будто про- бует его на вкус, и спрашивает меня. — Откуда такое странное у реч- ки имя? Какое-то совсем нерусское. – Не русское, – подтверждаю я. И рассказываю.

Когда-то, завоевав всю Азию, дикие орды монголов под пред- водительством Бату-хана, внука Чингиз-хана, остановились именно здесь, на берегу реки Ахтубы. Сердце Бату-хана поразила эта дикая коварная река, характером и нравом так похожая на необузданный характер и нрав его народа, и очарованный раз и навсегда ее красо- той и красотой этого места, он именно здесь, в пойме реки Ахтубы основал Западный улус монгольского государства, назвав Золотой Ордой, и построил столицу Золотой Орды – Сарай. Именно отсюда, из Золотой Орды, монголы совершали свои кровавые набеги на Русь, сжигая и вырезая на своем пути русские города и села. Отсю- да они покоряли Русь, выключив ее как государство из историчес- кого контекста на несколько столетий. Именно сюда, в Золотую Орду стекалась дань с русских княжеств, сюда, в Сарай, приходили к хану русские князья, выпрашивать разрешение на княжение. Я, конечно, немного привираю, рассказывая. Хан Батый по- строил столицу Золотой Орды гораздо южнее этого места, в низо- вьях Волги, а уже потом многие годы спустя другим ханом она была перенесена сюда. Но для пущей убедительности рассказа – не грех немного приврать. – Однажды русский князь влюбился в ханскую дочку Тубу. Она соответственно в него. Потом князь уехал, пообещав ей вер- нуться через год и жениться, – рассказываю я съемочной группе местную легенду. – Отец, узнав об этом, рассердился и решил по- скорее выдать дочь за старого и некрасивого… – Хрыча, – фыркает оператор Ира. (Она, между прочим, одна из лучших операторов России). – …крымского хана, – говорю я. – А она сама-то что? Туба эта, – спрашивает, заинтересовав- шись, шофер газика, молодой румяный солдатик.- Пошла за него? – Останови-ка машину вон у того камня, — прошу я его. Машина останавливается около серого, из бетона, неуклюжего, будто его делал какой-то неумеха, монумента. Мы выходим. На бетонном боку следы от букв. Видимо, медные буквы с монумента скрутили местные алкаши и за бутылку водки сдали в утиль-сырье как цветной металл. Режиссер пытается прочесть надпись. Ничего не получается. Он поднимает на меня глаза. – Что тут написано? – Что здесь была столица Золотой Орды – Сарай. – Вот здесь?! – режиссер ошарашено обводит взглядом. Во- круг монумента вместо огромного цветущего города, растянувшегося на многие километры, с каменными зданиями, домами, дворцами, фонтанами, многолюдными базарами, толпами людей из разных стран, лошадьми, овцами и верблюдами, – а именно так описывали столицу Золотой Орды путешественники, – лишь голая серая степь и убогий памятник былому могуществу, жестокой Орде, покорившей полмира, памятник, который, как я поняла вдруг, оглянувшись на не- го, был похож на скифскую каменную бабу, только без головы. Мы идем к машине и я рассказываю режиссеру о том, что когда- то в детстве мы с друзьями приезжали сюда и рыли землю в степи. Перекопали все склоны оврагов лопатами. Искали золотого коня. – Какого еще коня? – раздраженно переспрашивает меня ре- жиссер. У нас с ним намечается творческий конфликт, причины кото- рого еще нам и самим не ясны. Но эту наметившуюся пока еще тре- щинку в отношениях мы с ним старательно культивируем, чтобы в любой момент на любом этапе съемок можно было бы взорваться, несогласиться, отломиться недовольным куском от скалы, – и тогда эта трещина очень пригодится. – Я ж говорю, золотого, – недовольно поясняю ему я. – Когда хан Батый умирал, он приказал расплавить все золото, которое у не- го было, и вылить из него статую своего любимого коня. Этого золо- того коня он закопал в степи, но где, никто не знает. С тех пор все его ищут. А он, этот золотой конь, раз в год в самую лунную ночь, выходит из-под земли и скачет по степи. Многие слышали звон его золотых копыт. Есть такая легенда. – Легенда на легенде. – сокрушенно, но в то же время язви- тельно говорит режиссер. – Ничего не осталось. Только легенды. – Для нас, кто здесь живет, это не легенды, — говорю я тихо. – А что же? – Как бы это лучше сказать… Для нас это реальность. Мы с этим родились здесь. – Но только теперь уже никто не копает степь в поисках золотого коня, — говорит режиссер. – В сказки уже никто не верит. – Ты же сам сказал, что легенды – это все, что остается от жизни, – не соглашаюсь я. – Мы не будем снимать твои легенды, – говорит режиссер раздраженно. – Мы будем снимать фильм о жизни! Документальный фильм. Запомни! Недовольные друг другом, мы с режиссером усаживаемся в машину. Румяный солдатик, заводя машину, вопросительно скаши- вает на меня свой детский любопытный глаз. – А что дальше-то было? С Тубой, ханской дочкой? – нетер- пеливо спрашивает он меня. – Вы не дорассказали… – Убежала она от своего жениха, крымского хана, прямо со свадьбы. Побежала к реке и утопилась, – говорю я. – Ах! вскрикивает солдатик от неожиданности. – Так же закричал хан, ее отец, подбежав к реке, когда уз- нал от слуг, что случилось: «Ах, Туба! Ах, Туба! Что же ты надела!». С тех пор река и зовется – Ахтуба…– говорю я. – А дальше что? – не унимается солдатик. – А дальше она стала русалкой… – Господи! Я с вами с ума сойду, – говорит режиссер стра- дальческим голосом, будто у него ноют зубы.– Поехали! Машина трогается. От Сарая до моего родного города пятьдесят километров.

У режиссера перед отъездом нелады с сердцем. Сказалось перенапряжение последних дней. Я иду в штаб прощаться с полков- ником Юрой. Полковник сидит в комнате один. Он сидит за столом и что-то пишет. На мое приветствие, не поднимая головы, произносит что-то нечленораздельное. – Вот, уезжаем, – говорю я. – Попрощаться пришла. Юра, наконец, поворачивает ко мне свое хмурое лицо. – Что? – говорит он, глядя на меня в упор. – Сняли кино про своего дурака? Я теряюсь. – Юра! Мы снимали фильм про мое детство, – осторожно го- ворю я. – Не … – вдруг говорит он угрюмо. – Интеллигенты гребан- ные! – дальше он матерится, как сапожник. Я разворачиваюсь, чтобы уйти. – Ты думаешь, мы тут бараны, да? С одной извилиной? У нас разведка еще пока работает. Я с первого кадра знал, про что вы снимаете…– говорит он мне в спину. Так что ж ты не заложил нас?! – свирипею я тоже. Он молчит и я оглядываюсь. Он смотрит на меня несчастными глазами. – Да снимайте, что хотите! – говорит он устало. – Города все равно уже нет. Все развалилось, – и добавляет горько и страстно, – Светка, ты что, не понимаешь?! Мы же страну проспали! Такую страну!.. Мы прощаемся с ним, примирившись. Он, кося своим конским глазом, вдруг смущенно спрашивает: – Ты хоть про горку помнишь? Как мы с тобой неслись? Здесь, в этом городе все всё помнят о своем детстве. И когда Бог призовет нас всех к себе, мы предстанем перед Ним малыми детьми, выстроившись в ряд, и будем рассказывать Ему о своем детстве, – как мы собирали в степи тюльпаны, как летели с ледяных горок и целовались, как лежали в степи и ждали смерти, – у нас есть что Ему рассказать, – но только о детстве, только о нем, потому что больше мы ни о чем не помним. И может быть, Он нас простит? – Юра, я про нее, про эту горку, всю жизнь помню, – говорю я. – Жизнь… – говорит Юра грустно. – Как быстро она прошла! – От жизни останутся только легенды, – как эхо откликаюсь я. Эта фраза звучит во мне теперь всегда, как музыка. – Если останутся, – говорит Юра. – Я постараюсь, чтобы остались, – говорю я. –Ты нас это… Не закапывай уж совсем, в фильме-то своем. Ты же местная, капъярская…Оставь людям надежду, – говорит он, заглядывая мне в глаза. И добавляет с уже совершенно другой интонацией, почти со стоном.– Эх, застареть бы быстрее, Светка, чтобы уже не видеть этот бардак… * * * Я выхожу и иду. Я иду по мертвому городу. Я иду по мертвой земле. Я иду по мертвой стране. * * * Мы возвращаемся в том же газике, и шофер у нас тот же ру- мяный солдатик. Я сижу рядом с ним. За мной киногруппа, весело переговариваясь, чокается солдатскими кружками со спиртом. Я не пью. Заболела. У меня высокая температура. 50 Мы подъезжаем к памятнику Золотой Орде. Киногруппа хо- чет выйти и сфотографироваться на память. Я остаюсь в машине. Осенняя степь вокруг памятника распахана трактором. Чтобы подо- йти к нему, киногруппе приходится, идти, проваливаясь в свежевспа- ханную землю. У остановки стоит мужик и продает сушеную воблу. Кино- групппа возвращается. Режиссер покупает у мужика воблу. Жалует- ся мужику: – Не дойдешь до памятника… Озимые что ли сеют? – Какие на х… в степи озимые? – откликается мужик. – А зачем же распахали? – Так золотого коня ищут. Хан Батый где-то тут закопал, – словно несмышленышу отвечает мужик режиссеру, не объясняя, как само собой разумеющееся. Как будто это было вчера.

Повесть

Не давайте святыни псам и не бросайте
жемчуга вашего перед свиньями, чтобы они
не попрали его ногами своими
и, обратившись, не растерзали вас.


( Евангелие от Матфея. Глава 7, 6.)

Исчез Слава Ястребов в понедельник с утра. Пока жена спала, пошел в сторону картофельного поля и не вернулся. Последним его видела соседка. Она возвращалась из магазина и заметила, что свернул Ястребов в сторону реки, где «московские умельцы» четвертый год сеяли картофель для изготовления чипсов.

Жена – крымчанка, вывезенная Ястребовым из Симферополя, куда он ездил подрабатывать в бригаде строителей, начала волноваться к обеду. Она вышла на дорогу, затем направилась в сторону магазина, потом вернулась, послонялась по двору, наконец, вошла в дом, надеясь, что зазвонит мобильный и муж объявится. Однако муж, словно сквозь землю провалился.

Соседка хоть и не любила приезжую красавицу Любашу, тем не менее, общалась с ней. В небольшом поселке Карасевка, что в ста пятидесяти километров от Москвы, долго зла не держали, ссоры забывали быстро, а если ругались, то ненадолго. Бригадирша, так звали в округе бывшего бригадира совхоза Наталью Сачкову, заметив через окно, как мечется по двору Любаша, позвонила ей. Рассказала, что видела, как Слава направился в сторону реки.

– Был, правда, без удочек, – заметила Бригадирша, – и, кажется, очень злой.

Всегда здоровается, а тут ноль внимания. Люба разрыдалась в трубку и стала просить Бригадиршу пройти с ней до реки, поискать Славу вместе.

– Хорошо, Люба, сейчас разыщу валенки, потеплее оденусь и зайду за тобой. Оденься и ты хорошенько. Вон сколько за ночь намело. Говорили, март теплым будет, а тут черт попутал – за полтора суток по коленки намело. Видишь, поселок расчистили, а к реке ни один трактор не сунулся. В какой раз Наташку выбираем, а толку, как говорится, с гулькин…. Ничего кроме показухи она делать не научилась. Бригадирша намеренно не пощадила Любу, зная что та в подружках у председателя поселкового совета.

Два года назад председательша по просьбе Ястребовых оформила им небольшой поселковый кусок земли, который одной частью прилегал к территории Бригадирши. Пока земля была ничейной, она и Бригадирше не нужна была. А когда поселковый кусок земли перешел в собственность соседей, Бригадирша взъелась: пошла жаловаться районному начальству, писать жалобы. Но вскоре плюнула и попросту перестала здороваться с Ястребовыми. Но надолго в поселке злоба не прописывалась. Соседи все-таки: то присмотреть за домом попросишь, то что-то требуется по хозяйству, а то и попросту денег одолжить…. Через год помирились.

Слава построил на выделенной земле большой сарай и со-ору¬дил в нем мастерскую. Если раньше к нему за помощью обра¬ща-лись в токарный цех совхоза, то сейчас шли прямо домой.
Умельцем он был превосходным. Какими только спе¬ци¬аль-ностями не владел! Был первоклассным автомехаником, токарем, водопроводчиком, плотником и столяром, чинил обувь, занимался ремонтом одежды. Одно время даже пиротехником в цирке работал. Но Люба приревновала к циркачкам, и пришлось разъездную жизнь закончить. Впрочем, в это время и о Любе пошли разговоры.

До свидания, Вячеслав Иванович. Не забывайте про вита¬ми-ны. Она протянула апельсин и опять засмеялась своим заливистым смехом. Рада, что мы познакомились. До послезавтра.

– Подождите, – настойчиво сказал Ястребов. – Вы говорите, пре¬подавали историю?
– Да, а что? – удивилась Валентина.
– А кто, с вашей точки зрения, у нас лучший историк?
– Историков много: Карамзин, Ключевский, Погодин… Но я больше всех люблю Сергея Михайловича Соловьева.
– А почему именно Соловьева?
– Соловьев прекрасно знал древние языки и соответственно античную историю. Одно время его в Московском университете го-то¬вили занять кафедру римской словесности, но он решил посвятить себя отечественной истории.

Как только Валентина заговорила об истории, она словно переродилась. На лице появилась строгость, собранность, и из прос¬тушки и хохотушки она на глазах превратилась в настоящего учителя.

– А можно почитать Соловьева? – попросил Ястребов. – А то в потолок надоело смотреть. Я уже всех мух пересчитал.
– Хоть все десять томов, – рассмеялась Валентина и пообе-ща¬ла принести в следующий раз несколько книг по истории.

Расставшись оба почувствовали удовольствие от встречи. Ястребов радовался, что у него появилась названая сестра, а Ва-лен¬тина хоть и поняла, что в конце Ястребов ей устроил экзамен по истории, но в целом была довольна, что спасла хорошего мужика и, кажется, порядочного человека.

Очерк о Константине Симонове

Генерал Давид Ортенберг настиг писателя Константина Симонова в райском уголке страны, совсем не полезном при его смертельной болезни. Начинать разговор об этом без открытого повода неуклюже и беспринципно.

Ортенберг исподтишка поглядывал на лицо друга. Он привык читать в нем многое, но сейчас все скрыто за нейтральной созерцательной усмешкой. Так Симонов смотрел на море, на побережье, на
цветы, деревья и на него. Словно не он, Давид Ортенберг, редактор газеты «Красная звезда», в 1938 году осмелился взять двадцатитрехлетнего юнца, вчерашнего студента, в прифронтовую редакцию с более чем нетрадиционным заданием – вести репортажи в стихах. Дело было на Халхин-Голе, на короткой, но бурной войне. Вольно или невольно, но цикл тех стихов и поэма о Суворове приблизили мысли людей к возможной большой войне, осознание себя в ней. Стихи стали широко известны на всем пространстве Советского Союза. Их читали со школьных и клубных сцен, выпустили в разных изданиях. Великую Отечественную войну Симонов встретил уже известным поэтом, хоть в ту пору было ему всего двадцать шесть лет. Он пережил тяжкие испытания отступления с боями и написал одно из самых сильных своих стихотворений:

Опять мы уходим, товарищ,
Опять проиграли мы бой,
Кровавое солнце позора
Заходит у нас за спиной.

Он прошел весь путь военного корреспондента до Берлина по земле, по воздуху, в морских глубинах на субмарине, в танках и «на пикапе драном».
Теперь ему только шестьдесят четыре… А он уходит. Рано. Рано!

И старый друг решается:

– В Израиле лечат такие заболевания. Лучше поехать туда.
Симонов улыбается, словно извиняется за несогласие с заботой друга:
– Данил, дорогой! Нельзя же тратить жизнь только на то, чтобы выжить…

Через неделю его не стало…

При жизни он был популярен, словно киноактер на роли социальных героев.

Во время войны он выказал большое личное мужество, умея сохранять хладнокровие перед лицом почти неминуемой гибели. По его собственному признанию, «слабину дал два раза»:

– Во-первых, когда ехали по германской дороге, вдали от города, и вдруг увидели бегущих и стреляющих вверх наших солдат и офицеров. Они кричали: «Конец войне! Победа!» А я почувствовал, что темнеет в глазах, вышел из машины, и меня вырвало на обочине дороги… Такой вот дикий натурализм приключился…

А вскоре после этого мы попали в настоящий международный концлагерь. Никто из нас не предполагал, что могли существовать лагеря смерти в таких масштабах – многие тысячи советских людей, чехов, поляков, французов и непокорных немцев. Все они бросались к нам, обнимали, благодарили. Кто-то крикнул: «Смотрите, здесь Константин Симонов!» Честно говоря, я был обескуражен всем дальнейшим настолько, что уже не удивился, когда меня подхватили на руки, водрузили на бочку или на ящик. Я понял, что надо сказать какие-то самые нужные для этих людей слова. И само собой сказалось: «Жди меня, и я вернусь. Только очень жди…» Оказалось, что они все знали эти стихи и переводили на свои языки. С трудом борясь с собой, почти задыхаясь от спазма в горле, я дочитал до конца. И не сдержал слез, глядя на их реакцию. Стыдиться было некого: плакали все – и узники концлагеря, и освободители. Есть предел мужской сдержанности…
«Удачнику» Симонову после войны пришлось уехать долой с глаз правительства, которому не угодил, в частности, слишком настойчивой памятью о жертвах народа в годы войны – не о медных трубах, а о тяжкой цене Победы. Во время войны слово «Ташкент» стало синонимом понятия «эвакуация». Подполковник Константин Симонов отправился в эвакуацию после Победы.

В годы опалы друзья и даже враги верили в благополучный исход этой нелепой истории. Был популярен дружеский шарж Л.Игина с эпиграммой: «Жди меня, и я вернусь снова в литвожди». А если отбросить общественные и руководящие посты, которые он занимал, и определить его влияние, так сказать, в чистом виде, лучше всего обратиться к стихам Евгения Евтушенко, написанным уже в семидесятые годы:

Константин Михайлович
Симонов,
Вы в душе моей и в дому,
Не из вымпелов,
не из символов –
Я вообще не молюсь никому…

Никогда он не был кумиром, зато всегда – генератором антивоенного гуманизма особого рода: от имени человека, повидавшего все уродства войны, он звал не к пацифизму, а к естественному долгу мужчины защитить семью, народ, мирную жизнь. Его героями всегда были солдаты, главные победители гитлеровского фашизма. Генералов и офицеров он ценил прежде всего по талантливому умению слышать рядового солдата, а не управлять серой «массой», укладывая полк на полк и дивизию на дивизию. Он был солдатским писателем – собирателем свидетельств личного подвига рядовых и сержантов на фронтах Великой Отечественной войны – «на той, считавшейся последней»…