ДОЛГОЕ ПРОЩАНИЕ

Без поездки было не обойтись. И Сонин муж торопил со сборами. Одинокая старенькая тетя завещала свою крохотную квартирку двум родственникам. Теперь Соне предстояло лететь из Нью-Йорка в Киев вступать в права наследства, встречаться с двоюродным братом, чтобы обсудить продажу квартиры и раздел имущества, оформлять какие-то бумаги, проводить время в нотариальных конторах и бюро технической инвентаризации. В Киеве Соня не была двенадцать лет. Целую дюжину. В Америке любят дюжины и полудюжины, а потому многое продается в упаковках по шесть и по двенадцать. Дюжинами и полудюжинами продают розы. Это там, в прошлой жизни, чётное число цветов считалось несчастливым. В Америке все наоборот. Но тут речь шла не о цветах, а о целой эпохе Сониной жизни, её «американском периоде». Соня села за компьютер, чтобы заказать авиабилет. Но сперва набрала знакомый адрес электронной почты. Затаив дыхание, торопливо напечатала: «Дима, собираюсь в Киев по делам. Была бы рада увидеться». Пусть лучше сразу напишет, что не сможет приехать. Тогда не будет никаких напрасных надежд, и она начнет готовиться к отъезду, собирать вещи, покупать подарки, не надеясь на встречу.

Она все-таки обняла его на прощанье. В этот раз он не отстранился, и на какой-то краткий миг ей почудилось, что то, чего она так отчаянно хотела, наконец, произошло – их душевные токи совпали, гармония восстановилась. Но вот объятие разомкнулось, и это мимолетное хрупкое ощущение исчезло.

– Я все равно тебя люблю…
Ненужные Сонины слова, вырвавшиеся у неё под влиянием мига, бессильно повисли в воздухе как невидимый вопросительный знак, как укор Соне, не сумевшей сдержаться. Он покачал головой.
– Извини, но я тебе не верю. Я уже давно никому не верю.

Это прозвучало несколько высокопарно и претенциозно, как раз в его духе. Бедный, бедный, он ей не верит. Никому не верит. Душа как выжженное поле, стало быть. Соня даже не обиделась. Ну и что, что он ей не верит, она-то ведь говорит правду. Да полно, правда ли это? Любит ли она его? Она и сама не была в этом уверена. Наверное, уже нет, хотя все-таки ещё немного да. Соня знала только, что это признание было вызвано её желанием поддержать Дмитрия. Когда-то она то и дело подбадривала его: «Все будет хорошо», и верила, что именно так и случился. Раз она так сильно этого желает, то у него непременно все в жизни сложится удачно. Вот и теперь она пыталась сказать ему: «Пусть я давно стала не нужна тебе, но, может быть, благодаря моим словам, ты ощутишь, что о тебе кто-то думает и помнит, и тебе станет хоть немного легче жить на этом свете». Преодолевая свою собственную тоску и бессилие, продираясь сквозь вздымающиеся над головой волны времени, она все еще, как былые времена, пыталась вдохнуть в него немного своей душевной энергии, как бы мало её не было, всё еще хотела окутать его своим душевным теплом, уберечь от невзгод враждебного мира…

После спектакля, оказавшегося и вправду хорошим, но прошедшего в полупустом зале, она, вопреки здравому смыслу, все таки надеялась на чудо. Когда-то, в институтские годы, она выходила из аудитории, и он обычно поджидал ее в коридоре у окна. Или ждал у общежития. Если они ссорились в гостях или на студенческой вечеринке, и она уходила, то он непременно тенью следовал за ней. Вот и теперь она, наперекор доводам рассудка, все-таки надеялась, что, может быть, он не уехал, не пошел на вокзал и теперь ждёт её. Она оглядывалась по сторона, всматривалась в темноту улицы. Немногочисленные зрители, не задерживаясь для бесед, расходились после спектакля. Вскоре возле афиш театра не осталось почти никого. Чуда не произошло. Постояв ещё некоторое время у освещенного входа, она ступила в темноту вечера. Одна.