Очерк о Константине Симонове

Генерал Давид Ортенберг настиг писателя Константина Симонова в райском уголке страны, совсем не полезном при его смертельной болезни. Начинать разговор об этом без открытого повода неуклюже и беспринципно.

Ортенберг исподтишка поглядывал на лицо друга. Он привык читать в нем многое, но сейчас все скрыто за нейтральной созерцательной усмешкой. Так Симонов смотрел на море, на побережье, на
цветы, деревья и на него. Словно не он, Давид Ортенберг, редактор газеты «Красная звезда», в 1938 году осмелился взять двадцатитрехлетнего юнца, вчерашнего студента, в прифронтовую редакцию с более чем нетрадиционным заданием – вести репортажи в стихах. Дело было на Халхин-Голе, на короткой, но бурной войне. Вольно или невольно, но цикл тех стихов и поэма о Суворове приблизили мысли людей к возможной большой войне, осознание себя в ней. Стихи стали широко известны на всем пространстве Советского Союза. Их читали со школьных и клубных сцен, выпустили в разных изданиях. Великую Отечественную войну Симонов встретил уже известным поэтом, хоть в ту пору было ему всего двадцать шесть лет. Он пережил тяжкие испытания отступления с боями и написал одно из самых сильных своих стихотворений:

Опять мы уходим, товарищ,
Опять проиграли мы бой,
Кровавое солнце позора
Заходит у нас за спиной.

Он прошел весь путь военного корреспондента до Берлина по земле, по воздуху, в морских глубинах на субмарине, в танках и «на пикапе драном».
Теперь ему только шестьдесят четыре… А он уходит. Рано. Рано!

И старый друг решается:

– В Израиле лечат такие заболевания. Лучше поехать туда.
Симонов улыбается, словно извиняется за несогласие с заботой друга:
– Данил, дорогой! Нельзя же тратить жизнь только на то, чтобы выжить…

Через неделю его не стало…

При жизни он был популярен, словно киноактер на роли социальных героев.

Во время войны он выказал большое личное мужество, умея сохранять хладнокровие перед лицом почти неминуемой гибели. По его собственному признанию, «слабину дал два раза»:

– Во-первых, когда ехали по германской дороге, вдали от города, и вдруг увидели бегущих и стреляющих вверх наших солдат и офицеров. Они кричали: «Конец войне! Победа!» А я почувствовал, что темнеет в глазах, вышел из машины, и меня вырвало на обочине дороги… Такой вот дикий натурализм приключился…

А вскоре после этого мы попали в настоящий международный концлагерь. Никто из нас не предполагал, что могли существовать лагеря смерти в таких масштабах – многие тысячи советских людей, чехов, поляков, французов и непокорных немцев. Все они бросались к нам, обнимали, благодарили. Кто-то крикнул: «Смотрите, здесь Константин Симонов!» Честно говоря, я был обескуражен всем дальнейшим настолько, что уже не удивился, когда меня подхватили на руки, водрузили на бочку или на ящик. Я понял, что надо сказать какие-то самые нужные для этих людей слова. И само собой сказалось: «Жди меня, и я вернусь. Только очень жди…» Оказалось, что они все знали эти стихи и переводили на свои языки. С трудом борясь с собой, почти задыхаясь от спазма в горле, я дочитал до конца. И не сдержал слез, глядя на их реакцию. Стыдиться было некого: плакали все – и узники концлагеря, и освободители. Есть предел мужской сдержанности…
«Удачнику» Симонову после войны пришлось уехать долой с глаз правительства, которому не угодил, в частности, слишком настойчивой памятью о жертвах народа в годы войны – не о медных трубах, а о тяжкой цене Победы. Во время войны слово «Ташкент» стало синонимом понятия «эвакуация». Подполковник Константин Симонов отправился в эвакуацию после Победы.

В годы опалы друзья и даже враги верили в благополучный исход этой нелепой истории. Был популярен дружеский шарж Л.Игина с эпиграммой: «Жди меня, и я вернусь снова в литвожди». А если отбросить общественные и руководящие посты, которые он занимал, и определить его влияние, так сказать, в чистом виде, лучше всего обратиться к стихам Евгения Евтушенко, написанным уже в семидесятые годы:

Константин Михайлович
Симонов,
Вы в душе моей и в дому,
Не из вымпелов,
не из символов –
Я вообще не молюсь никому…

Никогда он не был кумиром, зато всегда – генератором антивоенного гуманизма особого рода: от имени человека, повидавшего все уродства войны, он звал не к пацифизму, а к естественному долгу мужчины защитить семью, народ, мирную жизнь. Его героями всегда были солдаты, главные победители гитлеровского фашизма. Генералов и офицеров он ценил прежде всего по талантливому умению слышать рядового солдата, а не управлять серой «массой», укладывая полк на полк и дивизию на дивизию. Он был солдатским писателем – собирателем свидетельств личного подвига рядовых и сержантов на фронтах Великой Отечественной войны – «на той, считавшейся последней»…