ПАМЯТИ АНДРЕЯ ВОЗНЕСЕНСКОГО

12 мая 2003 г. я была в числе гостей на его 70-летии. 12 мая 2010 г. я слышала его дыхание в телефонной трубке в последний раз. 1 июня оно слилось с дыханием Творца.

Расплата за несоединимое

Ночь перед Рождеством в Центральном Доме литераторов – мос­ковский филиал мирового людоедства. Фойе сверкает от на­чи­щен­ных до блеска лиц. Многие удачно загримированы под литера­торов. Для других – собственное лицо – слишком большая роскошь. Простить же его наличие у кого-то – область ненаучной фантастики.

«Так что же есть истина? Это есть искренность – быть только собой!»

Андрей Андреевич, как всегда, тихо и немногословно говорит о поэзии. Да, Маяковский гениален своей непохожестью, своей бро­сающей вызов обезличенности Самоличностью. Да, у каждого поэта – свой Бог и свой крестный отец. В данном случае – одно и то же лицо:

«Как я люблю Вас, Борис Леонидович!»

А потом – рождественское чудо в пурпурном переплёте – «Ду­бовый лист виолончельный»…/

Простроченный болью поэт выходит на суд читателей – как на расстрел. Перед жерлами глаз, устремлённых в строчки, – как жертвы и победители – мечутся образы. Увиденные им, художником. Смоделированные им, архитектором. Выстраданные им, поэтом.

Не понимать стихи – не грех.

«Ещё бы, – говорю, – ещё бы»…

Христос не воскресал для всех.

Он воскресал для посвящённых.

А из жерл выбрасываются пуленепробиваемые ярлыки. Реп­ли­ки, рецепты, осуждения, замочные скважины, получившие почёт­ные звания подзорных труб, — всё длиною в собственную бездар­ность. К ним, обделённым сумасбродством таланта, но с лихвой наделённым червоточиной и черноязычьем, поэт непримирим. Для него действительны два полюса: «гений или дерьмо».

Как мало меж званых избранных,

и нравственно, и душевно,

как мало меж избранных искренних,

а в искренних – предвкушенья!

Форма существования бездарности – месть. Она – как бацил­ла – проникает в самые тёплые и защищённые места. Занимает са­мые высокие посты. Прикрываясь десятком изъезженных истин, ос­ме­ливается поучать поэта. Чтоб хоть как-то затушевать собственное убожество и безбожие. Но поэт неуязвим уязвимостью своего та­ланта, самоосознанностью: «Чувствую – стало быть, существую». Для бездарности же самоосознанность – казнь.

А вы, кто перстами праздными

Поэзии лезет в раны, –

вы прежде всего безнравственны,

поэтому и бездарны.

Строки то догоняют пульс, то обрываются изломанностью кардиограммных линий. Их взрывная сила порождает душетрясение. Поиск – до крови. Отбор – как соблазн: только то, что ударяет током. Еди­ница измерения жизни – самоотдача. Четверостишье по этой шка­ле – целая жизнь. Когда всё сказано, но всегда хочется ещё.

Можно и не быть поэтом,

но нельзя терпеть, пойми,

как кричит полоска света,

прищемлённого дверьми!

/По забаррикадированной снегом апрельской Москве мчится такси. В Останкино. Андрей Вознесенский спешит на репетицию пе­ред авторским вечером. В ограждённом царстве машины зазвучала знакомая мелодия:

– К этому очень трудно привыкнуть, но печатают, действи­те­ль­но, в основном не творческих, а ловких. В издательствах – сплошь бездарности. Но, помните, – главное – это сама Поэзия. Побеждают стихи, а не интриги./

Время разрывает душу в клочья. Пресс его осязаем как бан­даж атмосферы перед осадками. Чем зрелее становится поэт, тем резче ощущает его давление. Тем больше возрастает требо­ва­тельность к себе и чувство долга перед теми, кто остаётся. Мудрость всегда возвышенна и печальна. Но совсем не так проста, как при­нято считать.

Графика стихов – очертания скульптур Микельанжело. Чело­веч­ность возведена в максимум. Создавать, а не убивать.

Даже перед лицом всё смывающего Времени – сохранить своё лицо. Свою мысль-благословение.

Если чего-то просить у жизни – то самого сложного: пости­же­ния сути. Но этот мир оказывается недоступным разгадке. Так не­возможно и немыслимо прочесть за символами слов и значений тайну поэта. Душа его – «сквозняк пространства» — непостигаема так же, как сам мир.

Поэт уйдёт. Нас не спасают СОИ.

Держава рухнет треснувшею льдиною.

ПОЭТ – ЭТО РАСПЛАТА ЗА НЕСОЕДИНИМОЕ.

«СПАСИБО, ЖИЗНЬ, ЧТО БЫЛА…»

…Я знаю, что обязана написать о Вас, Андрей Андреевич! Но когда речь идёт о таких Личностях-глыбах, как Вы, слова превращаются в блеклые наборы букв. Вы в моей жизни были тем, кем был Пастернак в Вашей. Присутствие Ваше заполняло собой необозримое пространство. Ваши создания не умещаются в самое полное собрание сочинений. Ибо Вознесенский – это планета, на которой вы создали свою поэтическую цивилизацию.

* * *

…Просматриваю экспонаты того, что можно было бы назвать моим домашним музеем Вознесенского. Живые страницы нашей с Ва­ми близкой дружбы длиною в 37 лет. Ваши открытки, присланные мне из разных стран, где Вы выступали, газетные вырезки, мои сте­нографические записи наших телефонных и личных бесед, бес­чис­ленные фотографии, включая самые последние, сделанные в июне 2009 г., когда Вы, и Ваша жена, талантливый писатель и Ваш пре­даннейший друг, Зоя Богуславская, как обычно, пригласили нас с му­жем в ресторан в Центральном доме литераторов во время нашего визита в Москву… Всего не перечислишь.

Вытягиваю, как фокусник, наугад один из «экспонатов». Моё письмо А. Вознесенскому, датированное 1982 г. Вот отрывок из него: « Я не могу назвать чтением то, что происходит во время моего про­ник­новения в Ваши стихи. Я их пишу одним сердцем и рукой с Вами, кожей своей, а, вернее, обескоженностью, их впитываю. Каждое Ва­ше новое стихотворение – всё более недосягаемая философская вер­шина. Особенность Вашей поэтической гениальности в её неис­черпаемой объёмности и многомерности. Изощрённейшая, как аура, нежность. Феерическая ироничность. И при всём этом – какое непос­ти­жимое владение Словом!»

А вот присланная Вознесенским статья из газеты International Herald Tribune, датированная 11 марта 1981 г. Это первая весточка после моего отъезда из страны в 1979 г. Над заголовком статьи – не­сколько строк, написанных Андреем Андреевичем: «Инна, милая, какая радость, что Вы вдруг объявились из бездн времён, событий. Как там Ваши ЦДЛские локоны? Рад стихам Вашим – этим «улитке или бесконечности», «колготкам на Голгофе», порыву. Не печаль­тесь – комплексующие злопыхатели всегда, видно, были и будут – да какое до них дело, какое дело до них Поэзии? Всего светлого Вам. Авось, повидаемся ещё».

Увы, сейчас уже это возможно только в ином измерении…

* * *

…Простите, Андрей Андреевич, что взяла на себя смелость перефразировать Ваши строки. И всё-таки, спасибо, жизнь, что дала. ВАС.

Инна Богачинская