ПАМЯТИ ПОЭТОВ-ФРОНТОВИКОВ

Хотелось бы всех поимённо назвать,
Да отняли список, и негде узнать.

Анна Ахматова

Прославляю вас! Во имя чести
Племени, гонимого в веках
Мальчики, пропавшие без вести,
Мальчики, убитые в боях.

Маргарита Алигер

Анна Ахматова написала так в своём «Реквиеме» о людях, трагически исчезнувших в страшные тридцатые. Маргарита Алигер – о «еврейских мальчиках», пропавших в огне сражений Великой Отечественной. Их тоже (как и всех погибших в той долгой войне…) — до сих пор не удаётся «поимённо назвать» — так необозримо огромно их количество. И потому так важно,- пока ещё не поздно, пока живы люди, которых воспоминания о войне и воевавших кровно затрагивают, — чтобы каждый, кто может, назвал дорогие ему имена — и рассказал о людях, их носивших.

Я скажу о двух поэтах – фронтовиках. Павел Винтман – молодой поэт, погибший на фронте в 42 году. Это имя я впервые узнала в первой половине 60-х годов прошлого века (как всё ещё фантастично звучат для слуха помнящих то время эти прочно вошедшие в журналистский обиход слова!), прочитав

«Имена на поверке» — так назывался сборник впервые изданных стихов погибших на фронте молодых поэтов, так и не увидевших ни одной строки своей опубликованной. Это была первая на веку нашего поколения «возвращённая литература» — сейчас в общественном сознании этот термин прочно связан с писателями, запрещёнными во времена сталинской диктатуры и брежневского застоя и «вернувшимися» к нам в 90-е годы, но задолго до всего этого волнующим событием стало для нас то возвращение…

Было это в мои студенческие годы, и остро помню то волнение, с каким читали и перечитывали мы стихи из той книги. «Мы» – это и дети фронтовиков, и сами они – наши отцы – те, которым посчастливилось «вернуться назад». Эти «заклинающие» слова тогда только что родившейся песни Булата Окуджавы –

«…До свидания, мальчики! – Мальчики! Постарайтесь вернуться назад!» – были сказаны поэтом уже после войны, когда он знал, как многие не вернулись, но позднее мы начали потрясённо узнавать (и горькое «узнавание» это продолжается до сих пор…), что этот страшный мотив звучал и в самом начале войны – в стихах тех самых ушедших на фронт (многие – добровольцами) мальчиков…

Две трети из нас погибнут в начавшейся войне.
Вы поняли,
Вы запомнили,
а то я могу ясней!
Из трёх
сидящих в комнате
двоих убьют
на войне…

Готовность эта слышалась на многих страницах той книги, но особенно поразил меня этот мотив в стихах Павла Винтмана – может быть, потому, что в подборке его стихов сначала шли довоенные строки, полные такой наивной непосредственности и веры в жизнь («Ветер юности, ветер странствий! / Я люблю тебя, я люблю!/ Потому и готов я: «Здравствуй!/ Крикнуть каждому кораблю…»), что становилось страшно за юного поэта – зная, какие испытания ждут его в известном нам, но ещё неведомом ему будущем (таком скором…), нельзя было не ощутить всей меры хрупкости счастья, так доверчиво им воспеваемого – перед грозным временем… А ведь Павел Винтман воевал ещё в финскую:

Весенняя сорвала буря
Повестки серенький листок.
Забудет девушка, забудет, —
Уехал парень на Восток.

Друзья прощаются внезапно.
Сырая ночь. Вокзал. Вагон.
И это значит – снова Запад
Огнем и кровью обагрен.

Снег перестал и снова начал,
Напоминая седину.
Уехал сын. Уехал мальчик
В снега. На Север. На войну.

Да будет вечно перед нами,
Как данный в юности обет,
Год, полыхающий, как пламя,
Разлук, походов и побед.

то, во что так верили…Но финская война не могла вызвать в Павле Винтмане тех чувств, что Великая Отечественная.
В первые же после 22 июня 41 года дни эта книжная романтика навсегда уходит из стихов П. Винтмана (как и многих его сверстников), и звучат в них совсем иные ноты:

Война ворвалась в дом, как иногда окно
Само собой раскроется со стуком,
Наполнит дом дыханьем и испугом,
Сомнет гардин тугое полотно.

Как ливень на запыленном стекле
Чертит порой подобье светлых молний,
Так дух войны сухой тревогой полнит
Последний день почти что детских лет.

Винтман потрясённо увидел судьбу своего поколения в пронзительно трагическом свете:

Вчера был бой, и завтра будет бой.
(Святая цель оправдывает средства.)
Пусть скомкан мир прозрачно голубой,
Разбит покой, забыто детство.
И нам осталось – всюду и везде –
Бои, победы, вечный хмель азарта.
Вчера был день, и завтра будет день.
Мы – только ночь между вчера и завтра.

Когда я думаю о погибшем Павле Винтмане и о моём отце – Льве Кертмане, осенью 41-го чудом вышедшем из окружения, затем тяжело раненом и много месяцев пролежавшем в госпитале – невольно вспоминается пушкинское — на века вперёд сказанное: «Бывают странные сближения…». Оба они нежно любили свой Киев, из которого ушли на фронт,

…Дочь моя, поймёшь ли ты меня,
Ветерана зборовских сражений?

Тогда мне казалось, что – понимаю…Но чем дальше я живу, чем больше правды о войне открывается в последние годы, до которых не дожил мой отец, тем больше осознаю, как многого ещё не понимала тогда, как многого он мне не досказал, лишь порой коротко бросая в застолье 9-го мая, каждый год в нашем доме отмечавшегося, когда мои друзья произносили что-нибудь очень уж возвышенно романтическое: «Война, дети мои –это кровь и грязь!»

Но и это, наверное, тоже ещё не вся правда. (Папа очень любил стихи о войне Давида Самойлова…) Жизни не хватит, чтобы понять её всю. Но все мы – дети фронтовиков – каждый год встречаем этот день с той самой «радостью со слезами на глазах».

А с вдовой Павла Винтмана я встретилась ещё раз – через много лет после той первой встречи. Это было в Киеве, незадолго до её отъезда в Израиль. Галя уже уехала, а Зина с сестрой собирались в дорогу. Прощаясь, она подарила нам с мужем чудесную фотографию Павла, трогательно надписав: «Милым друзьям – Лине и Мише. На память о погибшем поэте, который вам – молодым – оказался близок. Ваша З.Н.С. – во время вашего пребывания в Киеве. 2 августа 90 года.» (Для женщины того поколения мы всё ещё оставались молодыми…).

И как хочется верить, что стихи тех мальчиков будут дороги ещё многим молодым людям следующих поколений.

Лина Кертман