ПОЭТ И ЕГО ПАЛАЧ

Пушкинские миры – это вселенная, в которой, похоже, нет каких бы то ни было случайностей, в которой полновластно парят некие могущественные, как бы «обобщающие» ее силы-законы, пока еще известные нам лишь отчасти. Сегодня, пожалуй, мы знаем только то, что в напряженном соответствии с этими еще во многом загадочными законами развертывается чуть ли не каждая пушкинская строка – и те, которые на слуху у «всей Руси великой», и те, которые остаются, преимущественно, в зоне цехового, профессионального внимания, в качестве достояния необходимо узкого круга специалистов, знатоков пушкинских черновиков и фрагментов…

Вместе с тем, действие этих законов, по-видимому, распространяется и на биографию поэта, на «Пушкина в жизни». Только такое действие неизмеримо сложнее расхожих представлений о «Пушкине-человеке», наивных мифов о нем, сочиненных простодушными мемуаристами и еще более простодушными биографами. Так давайте вглядимся хотя бы в хронологические рамки этой колоссальной жизни, многозначительно совпадающие с ответственейшими концами и началами национально-исторического процесса. Пушкин родился в последнем году «осьмнадцатого века», который является как бы гигантской лабораторией по интенсивнейшему опробованию и усвоению национальной культурой всех форм и смыслов, дотоле наработанных культурой всемирной – от тех или иных способов стихотворной техники в собственном смысле, от эпоса древнегреческого и древнеиндийского до мысли просвещенческой и раннеромантической. Все это едва ли не мгновенно отпечатывается в стремительно крепнущем сознании чудо-отрока, сознании, сказочным Гвидоном разламывающем и разрывающем все «обручи», положенные на него его временем, условиями этого времени.

Все мировое время от его библейской и античной древности до его возможного тока и хода в отдаленном будущем осело, сгустилось в пушкинском сознании. Пушкинское же отрочество также удивительно совпадает с богатырским отрочеством русской истории, с ее грандиозным выходом в 1812 году на арену истории всемирной и с последовав¬шим за тем взрывом в ней национального самосознания. Зенитом последнего становится пушкинский же зенит, в 30-е годы ясным и ровным светом освещающий едва ли не всю сумму общенациональных и общемировых проблем.

Кстати, согласно преданию, бытовавшее в Кавалергардском полку, Дантес расположил императора, наговорив кучу комплиментов портрету царицы, увиденному им в мастерской придворного живописца. Эпизод, совершенно «симметричный» комплименту «императорским» гортензиям! Биография Дантеса вообще насыщена некими однотипными «общими места¬ми» лести, лжи, интриганства. От Луи-Наполеона он едет… ко двору прусско-берлинскому, где получает самые лестные рекомендации для двора русского.

Пройдет что-то около полутора десятка лет, и в мае 1851 года Дантес уже в качестве тайного полномочного представителя принца Людовика-Наполеона, ставшего к тому времени как бы некоронованным королем умирающей Второй республики, снова едет к берлинскому двору – для неглавных, совершенно конспиративных встреч с прусским королем и его высоким гостем и родичем – русским императором.

Итак, осенью 1833 года в России появился не столько пустой фат, дилетант «легитимизма», сколько уже вполне сложившийся профессионал интриги, опытный мастер эгоизма, готовый на самые крайние и оттого самые опасные действия в своих интересах – словом, образцовый предста-витель общеевропейского «сатирикона». Все наихудшее, накопленное Западом в те кризисные для него десятилетия, осело в этом пришельце, нашло в нем полное воплощение. Оттого встреча Дантеса с Пушкиным – с явлением, в котором предстала вся сумма всех предшествующих и самых высоких усилий национальной культуры – оказалась бесконечно разрушительной…

Вадим Скуратовский