ВСТРЕЧИ И РАЗМЫШЛЕНИЯ. МОСКВА. РОССИЯ.

Как-то я встретил на улице своего харьковского приятеля. Он шёл в гости к молодому литератору. Позвал и меня с собой. По дороге купили выпивку или торт, уже точно не помню.

Хозяином дома был тот самый Юлий Даниэль, что потом вместе с Вадимом Синявским прославился как первый советский диссидент, несколько лет провёл на зоне, после чего его выслали из СССР. Но тогда до этого было ещё далеко. Мы сидели за столом и говорили о Харькове. Он ведь тоже был в какой-то степени харьковчанином. Я вспомнил, что у нас в доме была книга его отца, кажется пьеса. Называлась «Стена». Она была запрещена и изъята из библиотек. А автор, отец Юлика, по-моему, был расстрелян.

Узнав, что мне фактически негде спать, его гостеприимная жена постелила для меня на полу матрас. Я был счастлив, ведь как следует выспался впервые за три дня. Потом узнал, что передо мной и после меня на этом же матрасе спало изрядное количество других харьковчан. Юлик был человеком с золотым сердцем, чего не сказал бы о его будущем «подельнике» Вадиме Синявском. С ним я познакомился позднее, перед самым их арестом, и он произвёл на меня впечатление человека чёрствого и высокомерного. А может быть я ошибался, и просто ему было неинтересно общаться со мной.

Я внимательно следил за их судебным процессом. И не только по официальной прессе, а слушая по ночам «Голос Америки» и «Свободу». После всех идиотизмов советской власти я, в принципе сторонник социалистических идей, эту власть буквально возненавидел.

Один мой дед был немцем, другой – крымским татарином, а обе бабушки – украинки. Язык детства — украинский. Потом эвакуация, учеба в Москве, знакомство с Пастернаком, с московскими поэтами Поженяном и Глазковым, с другом Маяковского Семёном Кирсановым, с автором знаменитой «Гренады» Михаилом Светловым. Светлов хотел меня взять в Литинститут на свой курс, но я ухитрился получить по сочинению двойку. Что вы хотите – учился в украинской школе. Михаил Аркадьевич привел меня к директору института – горбатому сатирику Смирнову, и сказал, что я талант. Тот ответил: «Не спорю. Но ведь пятнадцать орфографических ошибок! Нас могут не понять».

Через три года, отслужив в армии, я написал сочинение на пятёрку и поступил. С Михаилом Аркадьевичем дружил до самой его смерти. Позволял себе выпивать только с ним, и то понемногу. Поэтому в тотально пьющей Москве был белой вороной.

Моя поэтическая карьера сразу не задалась. Видать, не судьба. Печатался с трудом, несмотря на рекомендации Светлова и Пастернака. Пастернак был в загоне и его рекомендации вообще в расчёт не брали.

Если бы я тогда полностью осознавал, что представляет из себя Пастернак, записывал бы каждое его слово. Но я, юный болван, увы, этого не делал. А память – ненадёжная штука. Помню отдельные фрагменты, да и то не всегда чётко. Хорошо помню, что товарищ моего отца, харьковский писатель Давид Вишневский, узнав, что я еду поступать в Литинститут, дал мне рекомендательное письмо к Пастернаку. Откуда мне было знать, что они почти не знакомы, виделись пару раз на каком-то ещё довоенном писательском семинаре.

Я пришел в Лаврушинский переулок, где, кстати, находится Третьяковская галерея, поднялся, кажется, на третий этаж и долго звонил в дверь. И вдруг за спиной услышал: «Вы ко мне?» Обернулся и увидел человека среднего роста с большой красивой головой. Нагло ответил: «Если вы Пастернак, то к вам!» Он отпер дверь и пригласил войти. Чувствовалось, что в квартире почти не живут. Пастернак извинился: «Я в основном на даче … Не могу вас даже чаем угостить…» Я подал ему письмо. Он покрутил его в руках: «Давид Вишневский? Не знаю… Помню одного Вишневского – Всеволода. И то без всякого удовольствия…». А прочитав письмо, сказал: «Я бы дал вам рекомендацию… Если бы, конечно, понравились стихи… Но я сейчас в таком положении, что она вам только навредит…». ( Потом я узнал, что Сталин не позволял Пастернака посадить, но и не вмешивался, когда его травили.)

Борису Леонидовичу нужно было отвезти на дачу две тяжелые сумки, и я вызвался помочь. Ехали электричкой и довольно долго шли пешком.

Потом я довольно часто там бывал. Привозил продукты, отвозил его любимой женщине письма. Он не хотел, чтобы о ней знали. Честно говоря, я его личными делами не интересовался. Эта часть жизни моих друзей, если это не связано со мной, совсем меня не волнует. Так что те, что любят «клубничку», ничего интересного здесь не узнают.

Борису Леонидовичу нужен был собеседник. Вернее, слушатель. Прежние друзья посещали его редко. Ведь он был «под колпаком». Так что остерегались. А я умею слушать. И услышал много такого, что нужно было тут же записать. Но я был уверен, что навсегда запомню. Память была такая, что полную страницу текста с первого прочтения запоминал. Целые поэмы шпарил без запинки. А теперь вижу, что многое позабывал. Общие контуры сохранились, а подробности исчезли. Иногда события путаются друг с другом.

Картины прошлого несколько потускнели.

Помню его рассказ о встрече со Сталиным. Это был, если не ошибаюсь, тридцать второй год, Массовые репрессии еще не начались. Тогда в Москве вступила в строй автоматическая телефонная станция и многим поставили квартирные телефоны. Вот и разгулялись любители розыгрышей, телефонные хулиганы. Большинство шутило по-идиотски. Например: «Это зоопарк? Нет? Так почему я слышу голос обезьяны?» И в таком духе. Но были и виртуозы. Особенно славились артист Хенкин и композитор Богословский. Имитируя чужие голоса, они постоянно разыгрывали своих знакомых. Пастернак старался на их удочку не попадаться. И вдруг ночной звонок. В трубке знакомый сталинский голос: «Борис Леонидович, вы не спите?». Пастернак спал, но зачем-то соврал: «Нет, я работаю…». «Вот и прекрасно!.. Вы не могли бы сейчас приехать ко мне? Я уже послал за вами машину…».

Через пару лет вышло собрание сочинений Сталина, и Борис Леонидович с ужасом увидел вклеенную в один из томов факсимильную страницу, написанную тем же почерком, что был в той ночной тетради. То есть тогда это были сталинские стихи! Он испугался. Ведь он, человек наивный, если бы стихи ему не понравились, так бы прямо и сказал. И вряд ли крайне злопамятный Сталин это бы простил.

Борис Леонидович рассказал и о втором звонке вождя. НКВД арестовало Осипа Мандельштама, и Сталин поинтересовался у Пастернака, как тот относится к его стихам. Тот искренне сказал, что многие из них просто гениальны. Возможно, что в тот раз это и спасло Мандельштама. Но при следующем аресте его уже было невозможно спасти: он написал самоубийственную сатиру на самого вождя, начинавшуюся потрясающей строкой: «Мы живем, под собою не чуя страны…».

Я не испытывал судьбу и лишь однажды показал ему свои стихи. Причем те, которые одобрил Светлов. В них я был более или менее уверен. Он отнесся к ним весьма благосклонно. Нужно сказать, что к чужим стихам Пастернак был менее требователен, чем к своим.

Наше общение продолжалось пару месяцев, пока не появился Андрей Вознесенский. Он был старше меня и лучше писал. Всё внимание переключилось на него. Я обиделся, заревновал. Но Пастернак на это внимания не обратил. И я перестал его посещать.

Александр Муратов